Глава 10

Вика лежит рядом и слушает тишину. Я знаю, что она не спит: стоит машине проехать за окном, как её пальцы замирают на краю одеяла.

Телефон возле лампы повёрнут экраном вверх.

— Новости будут утром, — говорит она, заметив мой взгляд.

Киваю. Притягивать её к себе хочется почти до злости, но я помню, как она просила не торопить. Поэтому просто кладу руку рядом.

Член уже твёрдый от того, что она дышит у плеча. Футболка её тонкая, бедро касается моего через простыню. Хочу задрать край, провести ладонью по животу, проверить, мокрая ли после вчерашних поцелуев. Не делаю. Пальцы чешутся.

Через несколько секунд она сама касается моих пальцев.

Вика держится за мой мизинец, словно удобнее так спать. Подвигается, и я боюсь пошевелиться, хотя сам же хотел, чтобы осталась. Грудью упирается мне в бок. Сосок через ткань. Стояк упирается в бельё так, что больно. Ну что, Зверев, дождался? Дышать-то можно, она рядом уже лежит. Касаюсь губами её волос, совсем осторожно.

Пахнет её шампунем и соном. Хочу лизнуть шею. Хочу раздвинуть ей колени и войти медленно, как она просила — не сразу. Лежу и считаю вдохи, чтобы не сорваться.

Смотрю в потолок.

— Ты не спишь? — спрашивает Вика.

— Нет, — отвечаю, повернувшись к ней.

— Я тоже, — Вика едва улыбается; я чувствую, как расслабляются плечи.

Поправляет подушку. В гостевой кровать уже моей; мог бы позвать к себе, но Вика сама решила остаться здесь.

У стены стоит её собранная сумка.

— Что с нами будет? — спрашивает тихо.

Готов пообещать, что всё наладится. Прижму покрепче, успокоится, потом разберёмся. Смотрю на неё и выговариваю, как есть:

— Не знаю.

Она кивает, будто именно такого ответа ждала.

Хочется вместо ответа поцеловать её в припухший рот. Вчера этот рот был на мне. Помню. Стояк не даёт забыть.

— Завтра не передумай насчёт куратора. — Она говорит осторожно, и я сразу напрягаюсь.

Я лежу рядом с ней, а она напоминает про завтрашний разбор.

Бесит это напоминание. Только что была со мной, а теперь к куратору? Завтра придётся стоять, объясняться? Стискиваю челюсть, не выдержу, ещё что-нибудь ляпну.

Потом замечаю, что её рука больше не касается моей.

Холодно сразу. Будто выдернули провод.

— Не передумаю, — говорю.

Вика ещё немного смотрит на меня. Хочет что-то добавить, но отворачивается к лампе и выключает свет.

Темнота не помогает. Теперь я особенно хорошо слышу, как она дышит.

Дожидаюсь, пока дыхание выровняется. Осторожно касаюсь её плеча. Вика не просыпается, только придвигается ближе, и я замираю.

Плечо голое. Тёплое. Ладонь сама скользит на сантиметр ниже, к ямке у ключицы. Останавливаюсь. Не торопить. Блядь.

Пальцы на ее плече покалывает. Осторожно выдыхаю в темноту. Мне хорошо, блядь. До одури хорошо. Страшно шевельнуться.

До рассвета не сплю. Вспоминаю её в больнице, над распиской. Потом — как стонала мне в рот, когда я держал её за затылок. Потом поворачиваюсь, проверяю, не проснулась ли.

Под утро всё-таки проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от вибрации.

Первое чувство — паника. Тянусь к телефону, уверенный, что звонят из больницы. Но это мой. Семь двенадцать, понедельник, сообщение от Макса.

«К одиннадцати на разбор идёшь? Или начальница уже отменила?»

Ниже фотография двери кабинета куратора. На ней бумажное объявление о приёме студентов. Макс обвёл время красным.

Убираю яркость, смотрю на Вику.

Она спит, положив ладонь под щёку. На стуле её свитер. Смотрю на него, как на чужую вещь, найденную у себя.

Одеяло сползло до талии. Блузка задралась. Полоска кожи над резинкой. Хочу провести языком. Стояк утренний, злой, от одной этой полоски. Смотрю и уже ненавижу себя за то, что смотрю.

Открываю сообщения, пришедшие ночью. Два от Алекса, одно из группы, где мы обычно договариваемся о встречах. Там уже придумали мне новое прозвище. Прислали картинку с поводком, подписали её именем Вики.

Я могу заблокировать их. Могу написать, что они идиоты. Вчера я уже пытался, и несколько часов казалось, что достаточно выбрать сторону.

Смеются уже надо мной. Шея мгновенно мокнет; тру её ладонью.

Макс спросит, чем она меня взяла. Алекс заржёт. Сам знаю, что отвечал бы на их месте. Ртом. Ногами. Тем, как смотрит, когда кончает. От этого ещё паршивее.

Вика тихо вздыхает во сне.

Убираю телефон. Как будто она может прочесть экран с закрытыми глазами.

Смотрю на ее щеку, прижатую к ладони. Сам бы разбил ебало тому, из-за кого она прячет телефон. От собственной мысли скулы сводит. Удобно устроился, да?

Мне становится тесно.

В штанах тоже тесно. Хочу разбудить её руками между ног и одновременно выставить за дверь, пока Макс не добил. Два желания в одной башке.

Вечером хотел пойти. Сейчас представляю, как куратор спросит, зачем рассылал записи, и ответить нечего. Потому что мудак? Так и записать ей? А за дверью Макс, потом Алекс. С ними тоже придётся говорить.

Он улыбнётся. Говорить ничего не придётся.

Сажусь на кровати. Вика шевелится, и я замираю, словно меня поймали.

Что за херня?

Это мой дом. Моя жизнь. Почему я уже думаю, можно ли встать, чтобы её не расстроить?

Потому что она спит, отвечает какая-то вполне здравая часть меня.

Я не слушаю.

Над отцовским «не делай глупостей» нахожу старые скриншоты. Знаю, что там написано, читаю. Три картинки, на каждой её имя. Вопрос про оплату. Увеличиваю так, что строчка не помещается целиком, приходится двигать пальцем вправо.

Перечитываю, хотя знаю наизусть.

Вика сказала, что вызвала скорую, когда я упал. Я помню пол под щекой. Помню её голос, слишком громкий, перепуганный. Дальше всё рвётся на куски.

Это ничего не доказывает, говорю себе.

Ни в одну сторону.

Вчера можно было спросить. Она сама просила объяснить. Я сказал «не сейчас», потому что боялся ответа, который разрушит удобную ненависть.

Зато теперь эти картинки снова под рукой.

С ними проще встать.

Одеваюсь тихо. Нахрена крадусь, если уже решил её разбудить? Не попадаю в рукав, выворачиваю футболку обратно, злюсь ещё сильнее. Макс со своими сообщениями. И я, который полез их читать.

На футболке её запах. Натягиваю и чувствую рот у ключицы. Член дёргается. Сука.

— Данила?

Оборачиваюсь.

Вика приподнялась на подушке. Смотрит сонно, без настороженности, и меня словно бьют под рёбра.

Одеяло на бёдрах. Волосы на щеке. Губы припухшие. Хочу залезть обратно и заткнуть себе рот её языком. Выбираю другое.

— Который час?

— Рано ещё.

Она тянется к телефону. Проверяет экран, выдыхает.

— Я маме потом позвоню. Ты вниз?

Можно сказать «да». Принести воду. Спросить, что она будет на завтрак. В одиннадцать зайти в кабинет, пережить несколько неприятных минут.

Я смотрю на неё и выбираю другое.

— Вчера было ошибкой.

Она не понимает.

— Что? — Вика замирает с телефоном в руке.

— Всё это, — отвечаю, отводя взгляд к её сумке.

Взгляд меняется медленно. Сначала недоумение, потом неподвижность. Она садится, придерживая одеяло.

Одеяло падает с груди. Вижу край белья. Смотрю туда, пока говорю гадость. Мразь.

— Ты про что сейчас?

— Про нас, Вика. Не надо придумывать лишнего.

— Я ничего не придумывала. Ты сам сказал... — Вика пытается поймать мой взгляд.

— Мало ли что я сказал. — Я наконец поворачиваюсь к ней, нарочно медленно.

Замолкает.

Вика подтягивает одеяло выше. Сразу легче дышать: не улыбается, не тянется ко мне. Заебись. Вот теперь знакомо. Только под грудиной что-то крутит, и я расправляю плечи, будто футболка стала мала.

Нужно только выдержать её лицо.

И не смотреть на рот, который вчера шептал моё имя.

— Посмотри на меня, — просит она.

Я смотрю.

— Это опять наказание?

— За что тебя наказывать?

Она сглатывает.

— Не знаю. У тебя причины обычно выясняются потом.

Она говорит ровно, а я уже стискиваю зубы до боли. Крикни. Ударь. Что угодно, только не смотри так.

Хочу вжать её в подушку и трахнуть до слёз, чтобы перестала смотреть. Хочу встать на колени. Получается только стоять.

— Ты действительно решила, что теперь всё по-другому?

— Нет. Я тебе вчера именно это и говорила.

Она помнит разговор целиком. Мне нужно, чтобы помнила только то, чем можно её уколоть.

— Тогда в чём проблема? Приятно провели время. Разошлись.

Вика смотрит на меня, и я вижу момент, когда до неё доходит смысл.

Руки у неё больше не дрожат. Лежат на одеяле неподвижно.

— Выйди.

Я усмехаюсь.

— Из собственного дома?

— Из комнаты. Мне нужно одеться.

Это так просто, что я теряюсь. Она не просит остаться, не цепляется, не пытается вернуть вчерашнее. Требует освободить ей место.

Представляю, как она одевается за этой дверью. Как проводит ладонью по местам, где была моя. Стояк не спадает даже сейчас. Тошнит от него.

— Не устраивай сцену.

— Я прошу тебя выйти.

Слышу свой голос прежде, чем успеваю решить, говорить ли:

— А ночью тебя моё присутствие устраивало.

Её лицо белеет.

Теперь можно остановиться. Я уже получил, чего добивался. Дистанцию, страх, ту самую тишину, в которой все ждут моего следующего слова.

Но она произносит:

— Ты обещал не делать из этого оружие.

И я, как трус, бью именно туда.

— Не изображай святую. Сама осталась. А теперь ведёшь себя так, будто я тебе что-то должен.

— Я не про деньги.

— А про что? Про любовь? Смешно, Семенова.

По щеке у нее катится слеза. Грудь отпускает, я даже выдыхаю. Вот. Теперь не одному хреново. Вика стирает слезу костяшкой, и меня снова мутит.

Смотрю на мокрую дорожку и вспоминаю, как вылизывал эту щеку ночью. Хочу стереть языком. Говорю следующее.

— Обычная шлюха, — говорю.

Тихо. Отчётливо.

Слово оставляет во рту мерзкий привкус. Я ведь успел задержать вдох. Успел увидеть ее губы, еще припухшие после моих поцелуев. И сказал.

Вика поднимает глаза.

Она смотрит мимо моего лица. Веки даже не дрожат. Живот проваливается: лучше бы дала пощечину.

— Выйди, Данила.

Отступаю к двери. Хочется хлопнуть ею, но она встаёт сразу, как только я оказываюсь в коридоре, и закрывает сама.

Поворачивается ключ.

Остаюсь перед дверью в своей футболке, босиком, с телефоном в руке.

За стеной слышно, как она открывает сумку.

Я жду плача. Шага ко мне. Моего имени.

Вместо этого звякает молния.

На двери остаётся светлая царапина возле замка. Никогда раньше её не замечал. Теперь смотрю так пристально, будто от этой полоски зависит, что будет дальше.

Из комнаты доносится голос Вики.

— Лен, можешь говорить?

Потом пауза. Длинная. Слышу только, как она пытается вдохнуть.

— Да. Я дура.

Зажмуриваюсь.

Лены не слышно. Наверное, говорит ей, что я скотина. Правильно говорит. Вика шепчет что-то ещё, отходит от двери, и слова становятся неразборчивыми.

Я поднимаю руку, собираюсь постучать.

Могу сказать, что соврал. Что не думал так. Но она спросит, зачем сказал, и мне придётся ответить без привычной усмешки. Признать, что хотел сделать ей больно ровно в ту минуту, когда она доверяла мне больше всего.

Когда пускала к себе в постель. Когда держала за мизинец. Когда кончала тихо, чтобы мама в больнице не стала причиной остановиться.

Опускаю руку.

Кофемашина льёт прямо в поддон. Чашку, блядь, забыл. Останавливаю, лезу в шкаф, потом чуть не роняю кружку на пол. Ловлю за ручку, вытираю край пальцем.

Тишина.

Горелым несёт, ворот футболки к лицу тяну, а там её запах. Ночью утыкалась в меня, спала ведь.

Член снова поднимается от ворота. Дрочить на это после «шлюха» — дно. Стою над раковиной и дышу её шампунем, как больной.

Телефон снова вибрирует. Макс: «Ты живой?»

Лезу в чат, там вчерашнее признание про видео. Смайлов под ним наставили, кто-то написал «ну наконец-то». До сих пор отвечают.

Сейчас они будут обсуждать, как Семенова поставила Зверева на место.

Печатаю раньше, чем успеваю придумать оправдание:

«Репетитор больше у меня не живёт. Спектакль с обиженной девочкой окончен».

Слово «спектакль» стираю, потом набираю. Пускай читают.

Отправляю.

Почти сразу Макс ставит смеющееся лицо.

Макс ржёт. Добился своего. Ну молодец, блядь. Только палец дрожит, не остановлю.

За спиной скрипит ступенька.

Вика стоит на лестнице с сумкой и телефоном. Волосы собраны неровно, у виска выбилась прядь. На щеке мокрый след, который она, видимо, не заметила.

— Уже рассказал?

Я блокирую экран.

— Ничего я не рассказывал.

— Мне хватает того, что ты написал.

Проходит мимо. Я отодвигаюсь, хотя она не просит.

Она нагибается к кроссовкам, и я узнаю ракурс. На той записи, которую скинул Максу, тоже была согнутая спина, волосы у лица. Сейчас могу отвернуться, а всё равно смотрю. На зад. На шею. На то, как свитер обтягивает грудь, когда она наклоняется. Вика поправляет сумку, закрываясь от меня.

Хочу остановить рукой за талию. Хочу сказать «останься, я выебу тебя на этой лестнице и потом извинюсь нормально». Стою.

— Вика.

Она выпрямляется.

— Что ещё?

Я хотел спросить про маму. Предложить отвезти. Как будто можно вставить нормальную фразу между всем сказанным и её уходом.

— Занятия отменяются, — произношу вместо этого.

Она смотрит на меня несколько секунд.

— Я обсужу работу с Еленой Петровной.

— Я сказал... — повышаю голос, делая шаг за ней.

— Я услышала. — Она останавливает меня взглядом, и я не договариваю.

Достаёт папку. Вижу край расписки с моей подписью. Проверяет, на месте ли документ, убирает обратно. Не показывает мне. Больше ничего не доказывает.

У неё звонит телефон.

— Лен, я выхожу. Да. К себе, потом в больницу.

Стою рядом и слушаю, как она договаривается с другим человеком о своей жизни. Без меня. Так и должно быть после того, что я сказал. Но злость опять толкает под язык что-то ядовитое.

Прикусываю щёку.

Вика заканчивает разговор.

— К куратору я сегодня не успею. Я написала, что буду у мамы. Ты обещал прийти сам.

Смотрю на неё.

— После всего ты ещё хочешь, чтобы я...

— После чего, Данила?

Молчу.

Она ждёт. Я отвожу взгляд первым.

Смотрю на рот. На то место на шее, где ночью был мой зубы. Смотрю и молчу.

— Заявление я не заберу, — говорит она. — И сегодняшнее сообщение тоже сохраню.

Поворачивается к двери.

— Ключ от комнаты на тумбочке наверху.

Я киваю зачем-то. Будто принимаю номер в гостинице. Будто это всё, что осталось сказать девушке, которой ночью боялся помешать спать.

Вика открывает дверь сама.

На пороге задерживается, и я успеваю подумать: сейчас обернётся.

Она поправляет лямку сумки и выходит.

Дверь закрывается негромко.

Я остаюсь в прихожей. За стеклом вижу, как она идёт к воротам. Не оглядывается ни разу. Когда перестаю её видеть, продолжаю смотреть туда же.

Потом возвращаюсь на кухню и удаляю своё сообщение.

Слишком поздно: его уже процитировали.

«Спектакль окончен, актриса свободна?» — написал Алекс.

Выделяю его сообщение, открываю ответ. Хочу ответить. Смотрю на собственные слова над его вопросом и закрываю чат.

Макс звонит. В первый раз сбрасываю, во второй принимаю.

— Ты что там устроил? — спрашивает он вместо приветствия. — То не трогать, то сама виновата. Определись уже.

— Я не говорил, что она виновата.

Он смеётся.

— Да ладно. Все всё поняли.

Сдавливаю телефон, пока чехол не хрустит.

— Что именно?

— Даня, ну не начинай. Ты же сам написал. Могу дальше по чату не разгонять, если опять передумал.

Стою перед окном. Ворота закрыты, Вики давно нет.

— Не разгоняй, — прошу, сжав переносицу.

— Договорились. Куратору что говорить будем? — Макс перестаёт смеяться.

— Правду, — выдавливаю, не открывая глаз.

— Какую из твоих? — его усмешка возвращается, и я опускаю руку.

Мне нечего ответить.

Макс замолкает, потом говорит уже без смеха:

— Я за тебя всё на себя брать не собираюсь.

— А я просил? — огрызаюсь, чувствуя, как горит лицо.

— Пока нет, — отвечает он уже холодно.

Отключаюсь. Перед глазами скачет максов смайл. Я тру переносицу, давлю, пока не становится больно. Они сейчас ржут. Про Вику, про меня, без разницы. И я утром сам принес им свежую порцию.

Кофе остыл в кружке. Я не помню, когда успел его налить.

Пишет мама. Спрашивает, почему Вика просит перенести занятия и обсуждать дальнейший график только с ней.

Значит, уже написала. Не угрожала, не пыталась напугать меня чужим вмешательством. Вышла из дома и сделала то, что сказала.

Я набираю: «Не сошлись характерами».

Смотрю на фразу. Удобная, почти смешная. Ею можно закрыть всё: фотографию с моря, гостевой чай, моё сегодняшнее слово. Два человека не сошлись характерами, ничего особенного.

Удаляю.

«Я отменил сегодняшнее занятие».

Отправляю это.

Мама отвечает не сразу:

«Данила, у неё мать после операции. Не добавляй ей проблем».

Ставлю телефон на стол экраном вниз.

Открываю мамин чат. «Я ее выгнал». Три слова, палец не жжет отправку. Она позвонит. Придется услышать себя вслух. Стираю до пустой строки.

Не отвечаю. Хочется швырнуть колонку в стену. Цепляюсь за край стола. Даже огрызнуться больше некому.

В десять сорок пять приходит напоминание от куратора. Меня ждут в одиннадцать. Ещё в субботу куратор предупредила о встрече.

Кладу ключи от машины на стол.

Беру.

Снова кладу.

Представляю кабинет, папку с распечатанными сообщениями, чужой спокойный голос. «Вы подтверждаете, что отправили запись?» Да. Подтверждаю. Для этого даже не нужно долго говорить.

Набираю: «Сегодня не смогу».

Стираю.

Вместо ответа выключаю звук.

В одиннадцать я всё ещё на кухне.

В одиннадцать десять поднимаюсь наверх. В гостевой комнате заправлена кровать, на тумбочке лежит ключ. Даже стакан с водой отнесён вниз.

Она убрала за собой. После всего, что я сказал, ещё потратила время, чтобы оставить мне аккуратную комнату.

Сажусь на край кровати.

Простыня ещё тёплая с её стороны, если прижать ладонь. Нет. Холодная уже. Кажется тёплой.

Пробую думать, что ей так будет лучше. Забудет, найдёт другого. Складно получается, пока не вспоминаю, как она на меня посмотрела.

Пока не вспоминаю её бёдра под одеялом и то, как держала мизинец.

Но если я хотел ей добра, зачем написал в чат?

Зачем выбрал именно то слово?

Ответ есть. Я не хотел, чтобы ей было лучше без меня. Хотел, чтобы она ушла с ощущением, будто виновата сама.

Замечаю волос на покрывале. Подцепляю пальцами, не знаю, куда деть. Вчера хотел попросить её не собирать волосы. Промолчал. Почему утром не смог?

Теперь вспоминаю это как достижение.

Из её комнаты виден сад. Солнце ложится на пустую кровать. Всего три ночи, а ищу её повсюду, даже в соседней комнате.

Кладу волос на ладонь. Представляю, как он пах у меня на груди. Член тяжелеет снова — зло, поздно, без неё. Сжимаю кулак. Не дрочу. Не заслужил даже это.

На тумбочке пусто. Даже зарядку забрала. Не придумать повода позвонить.

Открываю переписку с ней.

Последнее её сообщение ещё про больницу, про приезд позавчера. Тогда ничего не случилось. Листаю назад, натыкаюсь на фотографию задания. Я отправил её сам, хотя собирался ждать, пока Вика напишет.

Набираю её имя.

Стираю. Не потому, что решил оставить в покое. Потому что боюсь увидеть прочитанное сообщение без ответа.

Телефон загорается в ладони.

Сообщение куратора: «Вы не пришли. Встречу перенесём. Обращение Семеновой остаётся в работе».

Читаю дважды.

Вчера Вика просила только не передумать.

В комнате пахнет её шампунем. Я наклоняюсь, упираюсь локтями в колени и наконец перестаю придумывать себе благородные причины.

Позже мать пишет мне, что Вика отказалась продолжать занятия. Договор закрыли, полученные сто тысяч оставили ей. Возврата не требует. Мне велит оставить Вику в покое.

Я всё испортил.

Она могла уйти вчера, и я уговорил её остаться.

Уговорил остаться в этой кровати. Потом сам вытолкнул. Сижу на её стороне, вдыхаю подушку и понимаю, что стояк на пустую простыню — самое честное, что у меня сегодня осталось.