Глава 11

С её ухода прошло два дня.

Среда. Я знаю это потому, что смотрел на дату в телефоне. В остальном понедельник никак не заканчивается: стоит закрыть глаза, и Вика опять сидит передо мной на кровати.

«Обычная шлюха».

Мой голос. Моё слово. Даже интонацию помню, до последнего звука.

И её рот в ту секунду. Припухший. Мой. После этого слова больше не мой.

Сплю кусками по двадцать минут. Просыпаюсь с ощущением, что сейчас нужно куда-то бежать, потом вспоминаю, что она ушла, и остаюсь лежать. Стояк каждое утро, злой, на пустую сторону кровати.

Родители ещё в Дубае. Мама пишет про занятия, отец про какие-то документы. Я отвечаю так коротко, что скоро начнут звонить.

На столе бутылки колы. Виски после первого стакана убрал: стало хуже. Во рту мерзкий привкус, словно пил всю ночь.

Макс звонит снова.

Переворачиваю телефон.

Вчера он прислал сообщение: «Куратор всех опрашивает. Ты хоть предупреди, если решил молчать».

Не ответил.

На разговор я не пришёл, зато чат всю неделю читает мои сообщения. Там выясняют, кто пересылал первым. Алекс отнекивается от картинки с Викиной матерью. Макс зовёт его в личку, а через минуту в общей беседе уже другое объяснение.

Я наблюдаю за этим с кровати.

Заебись устроился. Подушка под башкой, чужая жизнь на экране.

Вчера открыл учебник на нашем последнем занятии. У примера Викина галочка: значит, вернуться и решить ещё раз. Смотрел на неё дольше, чем на само задание.

Сначала захотел стереть.

Потом положил ластик обратно.

Провожу по галочке пальцем. Графит размазывается, и я отдергиваю руку, как идиот. Хватит. Хоть учебник оставь в покое, придурок.

Пальцем по её галочке — и сразу вспоминаю, как этот же палец был у неё между ног. Как она сжала бёдра. Как сказала тихо, чтобы я не останавливался. Стираю графит и хочу выть.

Учебник раскрыт. Ни одного примера за два дня. В университете это назовут пропусками и неподготовленностью. Дома я могу сколько угодно называть это бессонницей.

Представляю, как она догоняет учёбу между поездками к матери. Раньше одним сообщением заставлял ждать. Теперь даже написать не решаюсь.

Приходит новое уведомление. Куратор предлагает четверг, девять утра. Просит подтвердить, что буду.

Закрываю.

Вместо фотографии пусто. Проверяю снова. Может, просто убрала снимок? Закрываю чат. Открываю.

Набрал «как мама» и стёр. Нельзя использовать Ольгу Викторовну как повод, когда всё, чего я хочу, — получить ответ от её дочери.

И увидеть её рот. И услышать, как она снова скажет «Данила» не как проклятие.

Скрипит лестница.

Поднимаю голову, прежде чем успеваю подумать. Смешно: дом пустой, она не может ходить там в носках. Но я уже слушаю.

Тишина.

Следующий звонок от Кристины.

Сбрасываю. Мы расстались ещё до возвращения Вики в мою жизнь. Кристине нравилось говорить, что у нас просто сложный период. Мне нравилось не объяснять второй раз. Вспоминаю, сколько раз отмахивался: потом поговорим. Теперь это «потом» долбится в телефон, и сводит зубы от знакомого рингтона.

Когда звонят в дверь, я сначала не двигаюсь.

Потом слышу голос через открытое окно:

— Данила! Я вижу машину. Открывай.

Смотрю на часы. Начало третьего.

Спускаюсь, открываю. Кристина стоит на пороге с маленькой сумкой через плечо. Платье, укладка, раздражение, которое она не пытается скрыть.

Красивая. Знакомая. И ни хуя не то. Смотрю на её рот и вижу другой.

— Ты вообще на себя смотрел?

— Зачем приехала?

Она проходит в прихожую, пока я держу дверь.

— Макс сказал, ты пропал. На пары не ходишь, трубку не берёшь. Я подумала, может, случилось что-то.

— Уже проверила. Я живой.

Кристина оглядывается. На тумбе больше нет Викиной сумки, и я машинально смотрю туда вслед за ней.

Она замечает.

— Репетиторша всё-таки съехала? — Кристина кивает на пустую тумбу; в голосе слишком много довольства.

Я закрываю дверь слишком сильно.

Кристина вздрагивает, потом поднимает подбородок.

— Чего психуешь? Ты сам написал.

Кристина устраивается в гостиной на диване, а я торчу возле столика. Чай не предлагаю. Она уже услышала, что я сказал, но уходить не собирается. Повторять? Опять будет выяснять, чем не угодила.

Зато на свою обиду у меня всегда находятся силы.

— Крис, мы не вместе.

— Я помню.

Она произносит это так, будто делает мне одолжение.

— И не будем.

Смотрит на меня. Улыбка исчезает.

— Из-за Семеновой? — она поднимает подбородок.

— Мы раньше расстались, — отвечаю, чувствуя, как устал от этого разговора.

— А сейчас из-за неё киснешь? — Кристина разглядывает меня с неприятной улыбкой.

Молчу.

Кристина наклоняется, кладёт ладонь мне на запястье. Я убираю руку.

Кожа не та. Запах не тот. Член даже не дёргается. Два дня назад Вика держала мизинец — и стояло до боли. Сейчас красивая девка на диване, и внутри ноль.

— Не надо.

Она откидывается на спинку дивана.

— Понятно. Значит, правда влюбился.

Она скривила рот, будто попробовала прокисшее. У меня дергается плечо. Не хочу слышать это слово от нее.

— Это тебя не касается.

— Да весь факультет уже касается. Ты её сначала на посмешище выставил, потом защищал, потом опять поливал. Очень трогательно.

Отворачиваюсь к окну.

— Уходи.

— Она хотя бы благодарна? Или решила, что за помощь её семье ты ещё и жениться должен?

Резко поворачиваюсь.

— Кто тебе сказал про семью?

— Сам догадайся. В чате только об этом и говорят.

Кристина пожимает плечами. У меня перед глазами лицо Ольги Викторовны на поганом меме. Она когда-то вытирала мне кровь с подбородка. Зубы сводит. Крис смотрит, ждет, что отвечу. Я не сразу разжимаю челюсть.

— Не смей говорить о её матери.

— Господи, Даня. Я вообще-то о тебе беспокоюсь.

— Тогда заткнись, блядь.

— Ты знаешь, что про меня спрашивают? — продолжает она. — Сначала ты таскал меня везде с собой, потом перестал отвечать. Теперь все обсуждают её. А я должна улыбаться и делать вид, что ничего не происходит.

— Не должна. Но Семенова здесь ни при чём.

— У тебя теперь любое предложение с её фамилии начинается.

Крис следит за моим лицом. Ждет, когда фыркну: да брось, какая Семенова. Еще неделю назад сказал бы. Сейчас от одной мысли мутит. Я двигаю стакан по столу, оставляя мокрый круг. Кристина закатывает глаза.

Узнаю этот взгляд. Сам так на нее смотрел, на Вику.

— Мы встречались полгода, — говорит она. — Ты хоть это помнишь?

— Помню, — отвечаю, не глядя на неё.

— Тогда почему со мной так разговариваешь? — у неё впервые дрожит голос.

Я тру переносицу. С ней тоже толком не поговорил. «Потом, Крис». Раз десять подряд. Но Вика здесь при чем?

Кристина встаёт. Подходит близко, смотрит прямо в лицо.

— Нищебродка тебя выдрессировала, Даня. Имба. Скинь ссылку на курсы, тоже так хочу.

Рука дергается к ее плечу. В последний момент вцепляюсь в собственное запястье. Большой палец продавливает кожу до боли.

Она видит. Отступает.

— Ты совсем больной?

— Возможно. Вали уже.

Некоторое время стоим молча. Я слышу, как работает холодильник на кухне. Всё слишком похоже на утро понедельника: опять выбираю слова, которые выгонят человека быстрее всего.

Кристина первая отводит взгляд.

— Дай телефон. Такси вызову, — произносит Кристина, поправляя ремень сумки.

— Своим вызови, — бросаю с облегчением: уезжает.

— Сел, пока до тебя дозванивалась, — она вытягивает руку и нетерпеливо шевелит пальцы.

Протягивает мне свой телефон. Чёрный экран. Я не проверяю, разрядился ли. Хочу закончить разговор.

Разблокирую свой и протягиваю ей.

— Быстро.

— Спасибо за любезность.

Она садится на край дивана, начинает что-то набирать. Я отхожу на кухню за водой. Пью прямо из бутылки, опираюсь на стол. Голова гудит.

— Я в туалет зайду, — слышу из гостиной.

Машинально киваю, хотя она меня не видит.

Возвращаюсь к дивану. На столике пульт, пустой стакан. Телефона нет, он всё ещё у неё. Надо забрать.

Сажусь на минуту.

Следующее, что слышу, — резкий звонок возле уха.

В комнате темно. Я лежу поперёк дивана, шея затекла. Телефон на столике, экран светится именем Макса. Восемь вечера.

Провалился почти на шесть часов.

— Да? — отвечаю, с трудом разлепив глаза.

— Ты совсем охренел? — Макс орёт так, что сводит висок.

Сажусь, тру лицо.

— Чего тебе?

— Чат открой.

В его голосе нет смеха. От этого просыпаюсь окончательно.

— Что там?

— Данила, открой. Сейчас.

Убираю телефон от уха, нахожу университетскую беседу. Сотни сообщений. Поднимаюсь выше, мимо смайликов, вопросов, чужих имён.

Вижу своё.

Несколько файлов. Отправлены в четырнадцать восемнадцать.

Первый кадр узнаю. Листы на полу, край стола, Вика наклоняется, чтобы собрать их. Следующий ролик — гостиная, мои друзья, её рука с чашкой.

Потом тот момент, когда я требовал благодарности за возвращённую фотографию.

На записи слышен мой голос.

Телефон скользит в потной ладони. Перехватываю двумя руками. Сука. Сука, только не это.

Это не пересланный кем-то старый мем. Длинные куски, которые я не выкладывал целиком. С паузами, с её отказами, с моими приказами. Именно те секунды, которые удобнее было обрезать, когда хотелось выглядеть хозяином положения.

Под файлами подпись:

«Просили подробностей? Получите. Семенова очень старалась».

От моего имени.

Смотрю на кадр, где она на коленях собирает листы. Юбка натянута. Тогда стояло. Сейчас тоже стоит — от чужого видео её унижения. Хочу вырвать себе хуй за это.

— Это не я отправил, — говорю.

Макс молчит.

— Слышишь? Не я.

— А кто?

Я смотрю на время. Четырнадцать восемнадцать. Кристина была здесь. Мой разблокированный телефон был у неё.

— Крис.

— Даня...

— Она брала телефон, — повторяю, и собственные слова звучат жалко.

— Ты понимаешь, как это звучит?

Ясно, как звучит. Горло перехватывает, хочется заорать Максу прямо в ухо: не я. Хоть сейчас, блядь, не я.

Открываю галерею. Записей там нет. Я удалял их при Вике, очистил папку удалённых, показал ей экран.

Несколько секунд держусь за это как за спасение.

Потом вспоминаю.

Сохранённые сообщения.

Раньше я скидывал туда всё подряд: задания, адреса, фотографии, ролики, которые хотел оставить под рукой. Открываю переписку с самим собой, прокручиваю назад.

Вот они.

Пятница. Четверг. Лестница в университете. Чашки. Викино лицо.

Никакой записи из спальни не существовало. Но этих файлов достаточно, чтобы чужие люди придумали всё остальное. Я сам научил их так смотреть.

Я помню, как Вика стояла возле стола и смотрела мне на руки. Дождалась, пока исчез последний файл. Она тогда видела только содержимое одного телефона.

Уши горят. Сижу, прижав локти к ребрам, как будто сейчас прилетит.

Тогда удалил несколько файлов, торопясь спросить, останется ли она. Другие папки не проверил. Всё, что её пугало, мне казалось мелочью.

Ну вот оно, твое потом. Жри.

Открываю один из старых роликов и сразу выключаю звук. На долю секунды слышу собственное «поцелуй». Вика тогда стояла перед друзьями, а я ждал, что она подчинится.

Сегодня эту паузу слушают сотни людей.

Больше не включаю. Помню все, до последней секунды.

Помню вкус кожи на костяшках. Как дёрнулся член, когда её губы коснулись руки. Как хотел затащить её наверх и выебать без зрителей. Сохранил ролик вместо этого. Герой, блядь.

— Удаляй из чата, — говорит Макс.

Возвращаюсь в беседу. На секунду зависаю: если стереть, опять останутся только слухи о том, кто и что отправил.

Сохраняю экран с отправителем и временем, затем удаляю публикации для всех. Пальцы дважды промахиваются мимо нужной кнопки.

К тому времени один ролик уже переслали в соседнюю группу.

Вижу его там под другим названием.

«Репетиторство с полным обслуживанием».

Ниже кто-то спрашивает номер Вики.

— Макс, кто администратор второй группы?

Он называет имя.

— Напиши ему убрать. Это без её согласия.

— Уже написал.

— И Алекс пусть прекратит, — требую, сминая пустую бутылку.

— Он говорит, что это ты выложил.

Закрываю глаза.

— Я знаю, что он говорит.

Отключаюсь и звоню Вике. Вызов обрывается. Пробую ещё раз, понимаю, что делаю, и опускаю телефон.

Пишу одно сообщение:

«С моего телефона разослала Кристина. Я удаляю публикации».

Оно остаётся без ответа. Затем исчезает возможность дозвониться.

Не пытаюсь зайти с другого номера.

Сижу и смотрю на её имя. В понедельник я заставил её уйти. Сегодня с моего аккаунта людям предложили посмотреть, как я её унижал. У неё нет ни одной причины поверить моему объяснению.

И объяснение не меняет того, кто всё это устроил.

Набираю Кристину.

Отвечает быстро.

— Проснулся?

— Ты отправила записи?

— Какие записи?

Смотрю на пустой стакан рядом с телефоном. Она вернула его сюда, пока я спал. Ушла и закрыла дверь.

— Не начинай. В четырнадцать восемнадцать телефон был у тебя.

Пауза.

— Ну и что? Ты же сам всё это хранил.

Встаю.

— Ты отправила? — переспрашиваю, уже поднимаясь с дивана.

— Да. И что ты сделаешь? — отвечает она с вызывающим смешком.

Замахиваюсь телефоном. Останавливаюсь, ногти скребут чехол. Кладу на стол, включаю громкую. Пальцы ходят ходуном. Врезать бы в стену, чтоб кости хрустнули.

— Зачем? — выдыхаю, упершись ладонями в стол.

— А зачем ты меня унижал ради неё? — голос Кристины становится резким.

— Я сказал, что мы не вместе.

— Из-за этой девочки ты выставил меня дурой. Пусть теперь сама попробует.

— Она тебе ничего не сделала. — Упираюсь ладонью в стол.

— Не надо было лезть.

Кристина говорит спокойно. Я смотрю на её помаду на стакане, сглатываю. Записи уже у всех. Обратно их не соберёшь.

— Удаляй всё к хуям. Сейчас.

— Я ничего себе не оставляла.

— И никому больше не отправляй, — цежу сквозь зубы.

— Поздно, Даня. Все уже посмотрели.

Она отключается.

Беру ключи. До Крис двадцать минут, сейчас приеду, пусть попробует мне в лицо так сказать. Сжимаю кольцо, оно впивается в палец. И вдруг вспоминаю, как Вика просила остановиться. Я ведь и её заставлял смотреть мне в лицо. Кладу ключи.

В штанах камень. Не от Крис. От ролика, от «поцелуй», от того, что сотни людей сейчас дрочат на её юбку на ковре. Хочу ехать и крушить. Кладу ключи обратно.

Беру стакан, ставлю в раковину.

Возвращаюсь.

В общем чате уже спорят, почему публикации исчезли. Пишут, что Семенова опять пожаловалась. Её там нет: вышла несколько минут назад.

Набираю ответ. Первую версию стираю. В ней слишком много про то, что я не виноват в сегодняшней отправке.

Во второй оставляю только то, за что действительно могу отвечать.

«Записи сделаны в моём присутствии и сохранены мной без согласия Семеновой. Сегодня их отправили с моего телефона, пока он был у другого человека. Семенова не давала разрешения на публикацию. Прекратите пересылать и писать ей».

Отправляю.

Почти сразу появляется ответ: «А раньше разрешала?»

Долго смотрю на него.

«Нет».

Это слово тоже отправляю.

Куратор ждёт завтра к девяти. Пишу, что приду, прикладываю скриншот. Объясняю сегодняшнюю рассылку: аккаунт мой, записи тоже у меня хранились. Исправляю текст. Всё тянет написать про Кристину раньше, чем про себя.

Про Кристину тоже пишу. Отдельно от собственных действий.

Ответа нет. Смотрю на часы: вечер. Несколько дней прятался, теперь жду немедленного ответа. Заебись.

Возвращаюсь к сохранённым сообщениям. Палец уже тянется удалить всё, как будто чистый экран способен сделать чистым меня.

Останавливаюсь.

Пишу куратору, что сохранил файлы и принесу на встречу. Отдельно дописываю: больше не рассылаю. Смотрю на это обещание.

В кабинете она включит звук. Я услышу своё «поцелуй», и куда деваться? В окно смотреть, на папку у неё в руках? Наклоняюсь, прижав ладонь к животу. Подташнивает. А Вика тогда стояла перед нами. Некуда ей было отвернуться, я же требовал, чтобы смотрела.

В одном кадре виден Макс. В другом Алекс держит телефон.

Я не стану обещать им, что прикрою. Но и делать вид, будто без них был бы хорошим, больше не получится.

В другой группе администратор удаляет ролик. В третьей он всё ещё есть.

Один администратор отвечает почти сразу:

«Ты сначала сам выложил, теперь командуешь?»

Набираю резкость, стираю. Он не обязан угадывать, в какой именно момент Зверев решил перестать быть сволочью.

«Уберите ради неё. Она не соглашалась».

Ответ приходит через минуту:

«Убрал. За сохранённые копии не отвечаю».

Копии ещё всплывут. Для кого-то смешной ролик. Для Вики завтра снова идти мимо этих людей.

Я представляю, как она поправляет лямку сумки перед входом. Как ищет глазами свободное место. Как замолкают те, кто секунду назад смеялся.

Представляю и другое, хуже: как кто-то из них смотрит на её рот и вспоминает мой приказ. Как представляет её на коленях не за листами. Меня от этого стоит и тошнит в одну секунду. Хочу переломать им пальцы. Хочу, чтобы она снова была только моей — и именно это слово меня добивает.

Мне хочется оказаться рядом. Но первым человеком, от которого ей пришлось защищаться в этом коридоре, был я. Нельзя забыть это, даже если очень хочется.

Пишу ещё одно требование убрать публикацию.

Потом ещё.

Каждый раз приходится заново читать подпись под её лицом.

У неё ведь сегодня больница. Доехала? Как там мать? Открываю контакт, хотя знаю, что писать нельзя. Даже спросить. Возвращаюсь в общий чат и ищу запись.

У ворот проезжает машина, и я поднимаю голову.

Снова жду невозможного.

Я открываю Ленину страницу, нахожу кнопку сообщения и замираю. Через неё можно попросить Вику прочитать объяснение. Можно передать, что я люблю её, что Кристина призналась, что я не хотел.

Смотрю на пустую строку.

Люблю. Слово стоит в пальцах тяжелее, чем «шлюха». Не отправляю. Не имею права писать его через подругу, когда сам вытолкал её из кровати.

Лена наверняка сейчас нужна Вике. Ей и без меня есть кого успокаивать, какие сообщения сохранять, на какие вопросы отвечать. Я уже отнял у них достаточно времени.

Закрываю страницу, ничего не отправив.

Потом включаю свет. На полу возле дивана смятая футболка, на столе бутылки. Собираю их и несу на кухню. Бутылки гремят в пакете. Завязываю ручки, развязываю, снова завязываю. Лишь бы не стоять без дела. До завтра осталось несколько часов, а меня уже колотит.

Телефон вибрирует. Макс пересылает ответ администратора: удалено. Следом приходит снимок ещё одного чата, куда запись успели унести.

Сажусь на пол возле дивана. Здесь лежал и спал, пока от моего имени рассылали Викино унижение. Но началось оно задолго до того, как я закрыл глаза.

Открываю будильник. Ставлю на семь.

Завтра нужно приехать к куратору раньше, чем в коридорах появится Вика.

Если она вообще сможет туда прийти.