Глава 12

Я знаю, что они видели.

Ещё не дохожу до университетского корпуса, а уже слышу из чьего-то телефона свой голос. Тихий, почти неразборчивый. Следом голос Данилы:

— Поцелуй. И скажи, что благодарна за работу.

Парень у ограды поднимает голову. Узнаёт меня. Касается локтем приятеля, и тот поворачивает экран к себе.

В ушах горячо, как от пощечины. Оригинал пришел, можно выключать звук.

Голос его садится ниже груди раньше, чем успеваю разозлиться. Тело помнит приказ лучше, чем голова. Между рёбер сладко и мерзко. Ненавидеть бы этот рефлекс.

Вчера я увидела рассылку около восьми. Вернулась из больницы, поставила чайник, открыла сообщение Лены. Она написала: «Вик, сначала позвони мне». Ниже было ещё несколько строк, но я уже нажала на пересланное.

Я на полу. Собираю листы возле чужих ботинок. Я с подносом. Я наклоняюсь к его руке, чтобы забрать мамину фотографию.

Никакой постели. Ни одного кадра той ночи.

Слава богу. И всё равно смотрела ролик до конца, будто ждала увидеть, как он целует меня уже без зрителей. Не увидела. Выключила. Руки тряслись.

Под видео обсуждали плату, просили продолжение. Будто его придерживали для следующей перемены.

Отправитель — Данила.

Потом его сообщение: Кристина, его телефон, он удаляет.

Я перечитала дважды. Вспомнила, как стояла возле стола и ждала, пока он очистит галерею. Как позволила себе поверить хотя бы этому.

Заблокировала его. Вышла из общей беседы. Чайник успел остыть.

Лена дозвонилась обычным звонком. Сначала я молчала, а она слушала, как я дышу. Потом спросила, сможет ли приехать. Я отказалась. Не хотела открывать дверь даже ей.

Утром долго держала в руках чёрную футболку. В ней не было ничего особенного. Закрытая. Всё равно проверила вырез, натянула ткань ниже и тут же возненавидела себя за это.

Тяну вырез до хруста шва. Да отвали уже от футболки, Вика.

После ночи с ним вырез кажется слишком открытым. Кожа помнит его рот у ключицы. Проверяю в зеркале, не видно ли следа. Нет следа. Есть память.

Надеваю джинсы, собираю хвост. Кладу в сумку тетради и пакет с мамиными чистыми вещами. После занятий поеду в больницу.

Ленин автобус застрял. Пишу ей: «Не спеши». Потом смотрю на вход и жалею, что не попросила поторопиться.

Можно развернуться.

Но завтра здесь будут те же лица. А пропущенную работу никто за меня не сдаст.

На первой ступеньке спотыкаюсь. Парень с телефоном негромко смеётся.

— Осторожно. Тебе сегодня ещё на колени вставать.

Его приятель поднимает камеру.

Я прохожу мимо. Пальцы в кармане впиваются в ключи от нашей квартиры. Дома можно запереться.

Колени сами вспоминают ковёр. Юбка. Его взгляд сверху. Тошнит. И тянет внизу живота — коротко, гадко, как удар.

В холле кофе, мокрые куртки. Девушка спорит из-за пропуска. Счастливая: ей хотя бы надо только достать его из сумки.

Кто-то касается моего плеча, протискиваясь мимо. Отшатываюсь, бьюсь сумкой о перила. Парень даже не замечает. У меня ледяные ступни, а до второго этажа еще целый пролет.

Любое касание теперь чужое. Плечо горит, будто это были его пальцы. Не были.

Возле автомата стоит Андрей.

Тот самый. Его рука, тянущаяся ко мне, Данилино раздражённое «руки убрал» — всё вспоминается сразу.

«Твоё не трогаем». Слово до сих пор садится в живот. Его слово. Не моё.

— Семенова! Кофе принесёшь?

Он показывает пластиковый стаканчик. Рядом хихикают две девушки, имён которых я не знаю.

— Сам донесёшь.

Получается тихо. Приходится повторить, потому что он нарочно подносит ладонь к уху.

— Ого. А Зверю носила.

— Пропусти.

Андрей стоит посередине прохода. Можно обойти, но для этого нужно протиснуться между ним и стеной. Я останавливаюсь.

— Прайс поменялся? После рекламы?

Под ребрами дергает, рот наполняется слюной. Сглатываю. Только не блевани здесь, не дай им еще и это.

Сзади подходят студенты, которым нужно наверх. Один раздражённо просит не загораживать лестницу. Андрей отступает к автомату, будто сам собирался.

Я прохожу. На спине остаётся его голос:

— Не забывай своих первых клиентов!

Возле аудитории вынимаю телефон. Пишу Лене, что уже здесь. Три раза стираю последнее слово, потому что попадаю мимо букв.

На нашем столе лежит бумажный стаканчик. Пустой. На боку маркером выведено: «За хорошее обслуживание».

Несколько монет внутри.

Я смотрю на них слишком долго. За соседним рядом кто-то перестаёт разговаривать.

— Не трогай, — говорит Марина. — Вдруг чужое.

— Чьё? — спрашиваю, чувствуя, как деревенеет лицо.

Она пожимает плечами.

— Откуда я знаю?

Она снимает. Телефон на меня нацелен. Так вот зачем ей стакан: ждёт, когда сорвусь. С удовольствием бы швырнула ей в лицо, с этой мелочью вместе. Только весь универ будет ржать, как я орала. Зажимаю зубами губу.

— Убери телефон.

— Я себя снимаю, — Марина усмехается в экран.

— Тогда поверни к себе, — говорю; во рту пересохло.

Марина закатывает глаза. Кто-то шепчет ей что-то, она улыбается.

Лена появляется в дверях запыхавшаяся, с расстёгнутой курткой. Одного взгляда ей хватает.

— Это твоё? — спрашивает она Марину, показывая на стаканчик.

— Вы обе теперь ненормальные?

Лена фотографирует надпись и стол, ставит стаканчик на подоконник. Садится рядом со мной. Куртку не снимает.

— Дай руку.

— Не надо.

Она кивает. Вместо руки кладёт между нами пачку салфеток. Не обнимает, не начинает говорить, что всё будет хорошо. Просто достаёт тетрадь.

Салфетки белеют между нами. Упираюсь языком в нёбо, больно, зато подбородок перестает трястись. Сейчас разревусь, Лен. Не смотри.

Преподавательница входит со стопкой распечаток. Проверяет присутствующих, объявляет самостоятельную. Я слышу свою фамилию и отвечаю с опозданием.

С заднего ряда доносится:

— Ей индивидуальные консультации нужны.

Смешок. Ещё один.

Преподавательница поднимает голову.

— Кто сказал?

Тишина.

— Телефоны убрали. Начинаем.

Получаю свой вариант и вместо задания слушаю, о чём шепчутся сзади. Лена двигает ко мне черновик. Надо хоть номер записать, но пальцы мокрые, ручка скользит. Вытираю их о джинсы под столом.

В условии три строки. Я читаю их, возвращаюсь к первой, снова дохожу до конца. Ничего не остаётся.

Рядом Лена переворачивает лист, чтобы мне было видно её вариант. Я закрываю его ладонью.

— Не надо.

Она убирает. Понимаю, что обидела. Но списывать не буду. Хоть одну задачу сама.

Пишу фамилию. Потом формулу. Ошибаюсь в знаке и так сильно зачёркиваю, что рвётся бумага.

На перемене преподавательница задерживает меня.

— Виктория, у вас почти пустой лист.

Я стою перед столом. Лена ждёт возле двери.

— Можно сдать позже? — прошу, глядя на испорченный лист.

— Что случилось? — преподавательница откладывает ручку, и от её внимания мне ещё труднее говорить.

Нужно сказать. Всего несколько слов. Но за спиной ещё собирают вещи, и мне мерещится поднятый телефон.

— Я напишу вам. Лично.

Она смотрит внимательнее.

— Хорошо. Сегодня до вечера.

Не обещает поставить оценку, не начинает расспрашивать при всех. Я забираю сумку и выхожу, держась за этот маленький промежуток до вечера.

Лена говорит, что куратор ответила ей утром. Материалы получила, просит записать новые эпизоды. Данила назначен на девять.

На часах девять сорок.

— Пришёл? — вопрос вырывается раньше, чем успеваю себя остановить.

Имя во рту тёплое. Ненавижу, что спрашиваю.

— Не знаю, — Лена осторожно смотрит на меня.

Я киваю слишком быстро, словно и не хотела знать.

У доски объявлений стоит Кристина. Белое платье, аккуратно уложенные волосы. Вокруг неё три девушки. Одна сразу смотрит на мой стакан воды.

Я купила его в автомате, потому что во рту совсем сухо. Теперь жалею, что держу что-то в руках.

— Вика, — зовёт Кристина. — Ты сообщение Данилы читала?

Лена перестаёт идти.

— Нам некогда.

— Я не с тобой разговариваю.

Кристина делает шаг, перекрывая дорогу мне. Можно повернуть обратно. И я почти поворачиваю, но она произносит:

— Очень трогательно, как он теперь оправдывается. В понедельник спектакль закончил, в среду снова начал.

— Отойди.

— Ты серьёзно поверила, что он ради тебя будет со всеми ссориться?

Лена становится рядом.

— Пропусти её.

— Да пусть сама ответит. На видео такая послушная, а тут даже поговорить нельзя.

Люди притормаживают. Дверь аудитории за спиной открыта, но преподавательница уже вышла другим проходом. Где-то щёлкает крышка бутылки. Я слышу этот звук отчётливее слов.

«Послушная». Слово бьёт туда же, куда его «Вик». Туда, где тело ещё помнит, как слушалось.

— Ты рассылала? — спрашиваю.

Кристина на мгновение перестаёт улыбаться.

— А снимал кто? — она вскидывает подбородок.

— Я спросила, ты рассылала? — говорю, сдавив стакан до хруста.

— Все уже видели, Вика. Что ты теперь выясняешь?

Она тянется к стакану и касается края пальцем.

— Принесла ему? Он сегодня без прислуги?

Я отвожу руку. Вода выплёскивается на футболку.

Холод на груди. Ткань липнет к соскам. Кто-то смотрит. Я знаю, куда смотрят. Хочется закрыться руками и одновременно ударить всех.

Кто-то ахает нарочно громко. Кристина улыбается снова.

— Ну вот. Даже здесь скилл нулевой.

Я толкаю её свободной ладонью в плечо.

— Отойди от меня!

Она отступает, тут же возвращается и замахивается. Я поднимаю руку, удар приходится по предплечью. Хватаю её за запястье. Толкаю ещё раз, уже сильно.

Кристина спиной ударяется о доску. Под стеклом дрожат объявления.

— Не трогай меня, — говорю ей в лицо.

Сама всё ещё держу её. Вижу свои белые пальцы на чужой коже, но не сразу разжимаю.

— Вика. Отпусти, — говорит Лена.

Я отпускаю.

Вокруг вовсе не тишина. Кто-то смеётся, кто-то требует разойтись, девушка справа уже говорит в телефон: «Она на Кристину кинулась».

Начало опять останется за кадром.

— Ты больная, — шепчет Кристина. — Тебя вообще нельзя сюда пускать.

Лена встаёт между нами.

— Ты первая замахнулась. Я видела.

— А толкнула меня кто?

Мокрая футболка липнет к животу. Кулак все еще сжат, ногти впились в ладонь. Смотрю на Кристину, на ее разинутый рот. Еще раз. Прямо туда. Меня трясет от того, как сильно хочется. Разжимаю пальцы о бедро.

Ставлю стакан на подоконник. Промахиваюсь, Лена успевает подхватить.

— Пойдём.

В туалете я запираюсь в кабинке.

— Я здесь, — говорит она снаружи.

Отвечаю, что слышу. Прижимаю ладонь ко рту. Сначала не получается плакать, только рвано втягиваю воздух. Потом всё-таки получается, и остановиться уже невозможно.

В груди ломит. До костей, до сведенных плеч. Я скучаю по нему, сука.

Так хочется уткнуться в его футболку, что тошно. Приехал бы, обнял. Вслед за этой мыслью слышу его «обычная шлюха» и закрываю рот кулаком. Ещё бы позвонить ему самой.

Ночью ведь ждал моего ответа. И в больницу обещал поехать, если понадобится. Теперь тоже цепляюсь за обещанное, хоть утром он меня сам добивал. Почему у меня не получается его просто ненавидеть?

В кабинке холодно. Ладонь на животе сама. Не ниже. Обещаю. Думаю о его рте у ключицы и о том, как держал за затылок. Думаю и не трогаю. Не здесь. Не после ролика.

Но возвращаться к нему нельзя.

Не потому, что больно стоять одной в туалетной кабинке.

Лена стучит очень тихо.

— Куратор может принять нас сейчас.

— Не могу, — выдыхаю, прижимаясь лбом к дверце.

— Тогда напишем. Я рядом, — Лена говорит тише, почти шёпотом.

Выходя, вижу, что она держит мой пакет с мамиными вещами. Я даже не заметила, когда отдала.

Мы садимся на скамью возле лестницы. Лена набирает имена, время, место. Про толчок я прошу тоже написать. Она смотрит на меня, потом добавляет.

Я читаю перед отправкой. В тексте всё выглядит коротким. Несколько строк вместо утра, которое никак не заканчивается.

Мама звонит, когда мы идём на следующую пару.

— Викуль, ты сегодня приедешь?

У неё ещё слабый голос. Я останавливаюсь возле окна.

— Приеду. Вещи взяла.

— Не торопись. Учись спокойно.

— Угу.

Мама подробно рассказывает про соседку, а я копаюсь в сумке, лишь бы Лена не увидела лицо. Про голос спрашивает — отвечаю, что в коридоре шумят. Лучше бы про соседку дальше.

После звонка всё-таки захожу в аудиторию.

Парень занял наше место рюкзаком. Видит меня, даже не шевельнётся. Лена просит убрать. Вздыхает, сбрасывает на пол и задевает меня локтем, будто места мало, а я мешаю ему тут.

Я сажусь.

Следующие полтора часа записываю почти каждое слово. Механически, не понимая половины. Но в тетради остаётся текст. Завтра смогу прочитать. Это лучше пустого листа.

Один раз сзади включают знакомое «поцелуй». Преподаватель прерывает объяснение и требует выключить телефон. Я не оборачиваюсь. Лена записывает время на полях.

Голос из динамика бьёт между ног раньше, чем в уши. Свожу колени. Пишу формулу криво.

До конца занятий долго.

В столовую не идём, покупаем булочки и устраиваемся на лестнице. Кусок застревает во рту. Жую, смотрю в одну точку, пока Лена не забирает пакет. Заворачивает недоеденное и суёт мне в сумку.

Куратор отвечает перед последней парой: ждёт завтра утром, без остальных. В конце спрашивает, нужна ли мне помощь сейчас. Перечитываю вопрос. Не понимаю даже, о чём могу попросить.

Нужна. Только я не знаю, какую можно попросить.

Чтобы все забыли мой голос? Чтобы у Андрея в телефоне ничего не осталось? Чтобы я могла наклониться за упавшей ручкой и не ждать смешка?

Чтобы его рот снова был только моим — и чтобы я имела право этого хотеть. Этого просить нельзя.

Отвечаю, что приду. Про маму пишу отдельно: она после операции, пожалуйста, звоните мне. Следом добавляю сегодняшнюю съёмку, хотя уже сообщала про столько всего. Отправляю.

Из аудитории выходит Марина.

— Ты на меня тоже пожаловалась?

Я убираю телефон в карман.

— Ты меня снимала.

— Господи, там даже лица почти нет. Я удалила.

— Только у себя? — спрашиваю, с трудом сдерживая раздражение.

— А где ещё? — Марина вскидывает брови.

Она раздражённо отбрасывает волосы. Рядом останавливается её подруга, смотрит то на неё, то на меня.

— Покажи.

— Я не обязана тебе телефон отдавать.

Знаю. Даже спорить уже нет сил.

— Тогда не говори, будто я должна тебе поверить.

Марина достаёт телефон сама, поворачивает экран. Пустая переписка. Я не успеваю разобрать название, она уже убирает руку.

— Всё. Успокоилась?

— Ты отправляла кому-нибудь ещё?

— Семенова, отстань. Разбирайся со своим Зверевым.

Она задевает меня сумкой. Её подруга задерживает взгляд на моём предплечье. Подтягиваю рукав. Зачем прячу? От стыда жарко, хотя виновата не я.

На паре открываю тетрадь с самого начала. Ещё ровные записи, аккуратно выделенные определения. Между страницами квитанция из аптеки, которую забыла выбросить. Дата за несколько дней до маминого приступа.

Тогда мне казалось, что самая большая проблема — где взять деньги.

Мама жива. Расправляю угол тетради. Почему тогда хочется забиться под стол и переждать всех?

Лена наклоняется ко мне:

— Тебе воды?

Качаю головой. Потом всё же беру её бутылку. Один глоток получается, второй тоже. Она отворачивается к доске, словно ничего особенного не произошло.

На экране телефона появляется неизвестный номер. Первое сообщение — знак вопроса. Следующее спрашивает, свободна ли я вечером.

Мой номер раздавали ещё до этой рассылки. Я помню объявление, помню, как просила убрать. Хочется наорать. Голосовым, длинным, до сорванной глотки.

Вместо этого сохраняю сообщение и блокирую номер.

Телефон кладу экраном вниз. Он снова загорается, и я вздрагиваю всем телом. Но это больница напоминает время посещения. Обычное уведомление.

До конца пары остаётся двадцать минут. Преподаватель просит объединиться по двое, и Лена без вопроса придвигает свой лист. Она ещё здесь. Уйдёт после задания.

В первом примере Лена ошибается, и я показываю, где. Исправляет, поворачивает тетрадь: теперь так? Говорю, что да. Собственный голос удивляет. Ответила громко, Лена услышала.

Не шёпот. Не плач.

Кто-то с соседнего ряда оборачивается, и я опять прикрываю тетрадь. Ответ уже записан, пускай. Обвожу номер. Рядом следующая задача, её надо успеть хотя бы начать, пока не кончилась пара.

Шея затекла, больно повернуться. Лене скоро на работу. Она договаривается встретиться вечером и несколько раз повторяет, чтобы я звонила, если что. Обещаю набрать после больницы. Встаёт, а я чуть не хватаю её за рукав.

На выходе Лена возвращается за забытым шарфом и заодно кладёт мне в сумку булочку. Я пытаюсь возразить, но она застёгивает молнию.

— Съешь в автобусе. Там никто тебя не знает.

Я хочу сказать, что она этого не знает. Сдерживаюсь. Лена весь день со мной, а я опять цепляюсь к словам. Дотрагиваюсь до её рукава.

— Спасибо.

Она накрывает мои пальцы. Руку не отнимаю. Нужно ее тепло, знакомое, Ленкино.

От университета до остановки семь минут. Нужно только выйти.

Данила стоит возле ворот.

Узнаю его и ускоряю шаг, прежде чем успеваю подумать. Сумка сползает, поправляю ремень и останавливаюсь. Данила стоит у ворот.

Тело узнаёт раньше глаз. Грудь тяжелеет. Колени слабеют на ровном асфальте. Хочу пройти мимо. Хочу врезаться в него лицом.

— Вика.

Останавливаюсь в шаге.

— Посмотрел?

— Я хотел поговорить.

— Сегодня все хотели. Можешь занять очередь.

Он смотрит на пятно на моей чёрной футболке. На красную полосу у меня на руке.

Взгляд скользит по мокрой ткани на груди. Я чувствую его кожей, как тогда в холле. Соски отзываются от холода и от него. Ненавижу этот ответ.

— Кто это?

— А тебе какая разница? — отвечаю, прикрывая рукой мокрый рукав.

— Я был у куратора. Рассказал про записи. Про Кристину тоже.

— Поздравляю.

Его лицо дёргается.

— Это она отправила. Я понимаю, что ты не веришь, но…

— Верю.

Он замолкает.

— Допустим, верю. Заставлял ты. Записи сохранил ты. Что меняется? — спрашиваю, сжимая лямку сумки.

Данила опускает глаза.

— Ничего, — отвечает не сразу.

— Тогда зачем ты здесь?

— Я тебя ненавижу, — добавляю, не дождавшись ответа.

Вру. Ненавижу и хочу, чтобы взял за затылок, как ночью. Оба слова правдивые. Произношу только одно.

Он делает движение ко мне. Я отступаю, но он успевает взять меня за руки.

Тепло его ладоней. Знакомое. Пульс в пальцах. Между ног тянет сразу, коротко, предательски. Хочу вырваться. Хочу, чтобы сжал крепче.

— Подожди. Пожалуйста.

— Отпусти.

Он сжимает пальцы на больном предплечье. В глазах вспыхивает белое, дыхание застревает. Опять держит. Опять я не могу уйти.

Выдёргиваю руку и бью его по щеке.

В ладони обжигает. Голова Данилы дергается, пальцы разжимаются. У него на щеке красный след, у меня звон в ушах. Отскакиваю.

Ладонь горит. Помнит его скулу. Помнит, как гладила эту щеку ночью. Сейчас ударила. Обе памяти в одной кости.

— Я сказала отпустить.

Он стоит неподвижно.

— Прости.

— Не подходи ко мне. Не жди у дома. Ещё раз удержишь — вызову полицию.

Он собирается ответить, но я уже ухожу к остановке. За поворотом не выдерживаю, оглядываюсь. Всё ещё у ворот. Тогда почему я смотрю и никак не могу отвернуться?

Смотрю на его рот. На красный след своей ладони. Представляю на секунду, что не бью, а целую туда же — зло, до крови, как он целовал меня. Представляю и иду дальше, пока ноги слушаются.

В автобусе достаю телефон и пишу Лене: «Вышла. Еду к маме».