Глава 43

Яна

Солнечный свет заливает гостиную. Тишина. После вчерашнего напряжения и его отъезда эта тишина кажется звенящей, натянутой, как струна.

Рози смотрит мультики, а я решаюсь на отчаянный шаг — начать разбирать коробки, которые Там перевез из старого дома. Мне нужно отвлечься. Действовать. Чувствовать, что я хоть что-то контролирую в этой роскошной тюрьме.

Первая же коробка, промаркированная «Кабинет», предательски легкая. Внутри не папки с документами, а хаотичное собрание прошлого. Мои пальцы натыкаются на стопку фотографий.

Вот я. Смеющаяся, с развевающимися волосами, на набережной. Еще до свадьбы. В моих глазах — беспечность и та самая наивная вера в то, что мой холодный жених — это и есть любовь всей жизни.

Вот наша свадьба. Я в подвенечном платье улыбаюсь в камеру, а он стоит рядом, его рука на моей талии. Строгий, красивый, недосягаемый. Но на другом снимке, пойманном случайно, он смотрит не в объектив, а на меня. И в его взгляде… нет, не любовь. Но есть какая-то странная, сосредоточенная нежность, как будто он изучает меня.

Сердце сжимается. Я отбрасываю фотографии, как обжигающие угли. Они врут. Это просто картинки. За ними последовали годы одиночества, непонимания и в итоге — предательство.

Почему они вообще в его коробке? Видимо, грузчики перепутали и написали не ту комнату. Хорошо, что я сюда посмотрела, Там бы точно разозлился.

Откладываю в сторону фотоальбом и хочу уже закрыть коробку крышкой, но взгляд цепляется за старый, потрепанный ноутбук. Там всегда любил современную технику, но этот…

Из глупого любопытства нажимаю кнопку питания. Батарея почему-то еще работает. Я даже напрягаюсь. Словно он пользуется им.

Экран вспыхивает. И я замираю.

Заставка. Не логотип компании, не стандартная картинка системы. Это фото. Наше фото. Мы на кухне в нашем доме. Я, стоя на табуретке, пытаюсь повесить штору, а он, обняв меня за талию, смотрит на меня снизу вверх. И мы оба смеемся. По-настоящему. Я и забыла, что такое вообще было.

Эту фотографию делала мама. Она меня еще сильно ругала, что я пытаюсь сама повесить штору.

Я щелкаю по папке «Видео». Первый же файл без названия. Я запускаю его.

На экране — я. Мне девятнадцать. Я стою на кухне в домашнем розовом костюме и что-то напеваю. Меня снимают со спины. Камера дрожит — значит, снимал он. Потом его голос, тихий, нежный, какой-то другой: «Янка, ты как дитя малое». Я поворачиваюсь, смеюсь и бегу к нему, и видео обрывается.

Во рту пересыхает. Это… это другой человек. Не тот холодный тиран, которого я запомнила. Это тот, кем он мог бы быть. Тот, чей проблеск я иногда ловила и за который цеплялась.

Слова Снежаны звучат в ушах с новой силой: «У них нет понятия «семья»… Они привыкли всего добиваться силой и контролем».

Я снова роюсь в коробке, почти с отчаянием. И на самом дне нахожу еще одну маленькую металлическую коробочку. В ней — несколько потрепанных фотографий. Групповой снимок детей перед кирпичным зданием. Детский дом. Среди худых, серьезных детей я сразу узнаю его. Он стоит чуть в стороне, его скулы уже резкие, а во взгляде — та самая отстраненная холодность, которую я так хорошо знаю. На другой фотографии — пожилые мужчина и женщина. Приемные родители? Они смотрят в камеру с простыми, уставшими лицами.

Мне становится физически больно. Жалость, острая и колющая, пронзает меня. Этот маленький мальчик, который никогда не знал, что значит дом. Что значит, когда тебя ждут. Что значит, когда тебя любят. Что значит, когда… ты любишь. Он научился выживать, ломая других. Он просто не умел по-другому. Он не знал как.

Мое сердце, которое я так тщательно запирала, запрещая даже думать о чем-то, дает трещину.

Я ведь понимала, какой он. Понимала, что он вырос в детском доме. Знала, что сам поднимался и сколачивал империю. Но никогда не пыталась его понять. Я хотела получить от него тепла, но никогда не говорила ему о том, чего хочу. Я даже не пыталась понять его холодность. Думала, он всегда такой, а почему такой, меня это даже не интересовало. Почему?

Резкий, пронзительный звук домофона заставляет вздрогнуть. Мысли путаются, и мне нужно несколько секунд, чтобы понять, откуда исходит звук.

Я выхожу в прихожую, но едва вижу лицо человека на дисплее, как мое сердце начинает отчаянно стучать.

— Доченька, открой. Нам нужно срочно поговорить. Насчет Тамерлана.

Папа смотрит прямо в камеру, словно знает, что я здесь. Словно понимает, что я на него смотрю через дисплей. Только вот я совсем не уверена в том, что мне стоит открывать эту дверь.

Мое сердце замирает, а потом начинает колотиться с такой силой, что я слышу его стук в ушах. Отец. Здесь. Сейчас.

— Доченька, открой. Это очень важно.

Его голос звучит не как приказ, а почти как мольба. Этого никогда не было. Я помню другие его интонации: холодные, расчетливые: “Терпи, Яна. Мужчины все такие. Ты должна быть мудрее. Я не так тебя воспитывал”. А когда я, обезумев от боли после того, как узнала о его измене, приехала к нему и рыдала в его кабинете, он посмотрел на меня с презрением: «Я не для того тебя воспитывал, чтобы ты распускала нюни из-за какой-то шлюхи. Соберись. Твое место — рядом с мужем».

И сейчас этот же человек стоит за дверью и говорит, что это «очень важно».

Я медленно подношу палец к кнопке домофона.

— Папа… Я не уверена.

— Яна, пожалуйста! — его голос срывается, и это пугает меня еще сильнее. — Речь идет о Тамерлане. Я… я понял, как был неправ. Понял, как сильно люблю тебя. А теперь… теперь у меня есть внучка. И вы все в опасности! Он втянул вас в ужасную историю! Открой, пока не поздно! Я все расскажу!

Его слова бьют точно в цель. «Опасность». «Внучка». Он знает о Рози. И он говорит о любви, того самого слова, которого мне так не хватало от него в детстве.

Сомнения грызут меня, но и рисковать дочкой не могу.

Взгляд сам собой касается той коробки с фотографиями. Эти фотографии, это видео… они показали мне не только его боль, но и мою собственную слабость. Я всегда подчинялась: сначала отцу, потом мужу. Вряд ли папа изменился. Скорее всего, он нашел новые рычаги давления на меня. Раньше я бы испугалась, подчинилась. Сейчас что-то внутри меня затвердевает.

— Ты думаешь, он тебя любит? Он тебя купил! А сейчас он вляпался в такие дела, что… и подумать страшно. Я не хочу тебя потерять. Просто открой мне дверь, я расскажу, что мне известно, потом, если захочешь, уйду. Его могут посадить, понимаешь, Яна? А тебя вместе с ним, как соучастницу! Или ты думаешь, они пощадят тебя и твою дочь?

Я не знаю жизни, которой все это время жил Тамерлан. Что, если папа прав? Что, если меня и вправду могут посадить?

Мои пальцы зависают над замком. Если он захочет мне что-то сделать, то люди Тама его все равно остановят. Уже касаюсь холодной металлической защелки, когда стандартная мелодия моего мобильного раздается из комнаты.

Звонок режет тишину, заставляя меня вздрогнуть и отойти от двери.

Я с трудом отрываю взгляд от двери, за которой стоит отец, и иду в комнату.

— Алло?

— Яна? Это Булат, — голос в трубке собранный, низкий, без эмоций, только жесткие команды. — Слушай внимательно. Не задавай вопросов. Там просил меня связаться с тобой. Не открывай дверь никому. Ни при каких обстоятельствах. Поняла? Никому.

Я замираю, глядя на дверь, за которой все еще стоит отец.

— Яна, ты меня слышишь? — Булат не повышает голос, но в его тоне звучит все больше жесткости.

— Да, — выдыхаю я.

— Отлично. Собери пока все необходимое для себя и дочери. Я скоро буду.

Связь обрывается. Я стою в центре прихожей, разрываясь между голосом отца за дверью, который умоляет о доверии, и холодным, но четким приказом Булата, за которым стоит Тамерлан.

Отец снова звонит в домофон: настойчиво, требовательно.

Я делаю шаг назад. Потом еще один. Мое сердце разрывается. Я не знаю, кому мне сейчас можно доверять?