ГЛАВА 2

— АЛЕВТИНА —

Мы вернулись в кабинете следователя. Мне вдруг показалось, что воздух здесь стал гуще и удушливей.

Следователь отложил ручку, скрестил пальцы на столе и с хищной улыбкой произнёс:

— Ну что, Алевтина Петровна. По совокупности показаний мы вас задерживаем.

У меня онемели пальцы.

Я переспросила, как будто не расслышала:

— Что значит «задерживаете»? Я же всё рассказала. Это был несчастный случай. Я… Демид, не молчи!

Но заговорил следак.

— Вы сами во всём признались. А это — прекрасная основа для ареста. Особенно, когда сбитый насмерть человек — жена полковника МВД в отставке.

В этот момент я резко обернулась.

Демид стоял у стены, как статист из дешёвого сериала.

Никакого гнева, ни единой вспышки ярости и возмущения. Только лёгкая морщинка между бровей и растерянная ухмылка. Он даже не сделал шаг в мою сторону.

— Демид, скажи что-нибудь, — выдохнула я. Голос дрожал, как подмороженная струна.

Он пожал плечами и как-то сухо и без особых эмоций произнёс:

— Может, переведём мою супругу под домашний арест? Зачем же задерживать? Она сама пришла с повинной, всё рассказала. Сделайте снисхождение, господин следователь.

Он помотал головой, медленно поднялся со своего места и резко ответил:

— Ваша жена сбила насмерть человека! Ни о каком домашнем аресте и речи быть не может!

Нажал на селектор и рявкнул:

— Конвой сюда!

Я схватила мужа за руки и отчаянно прошептала:

— Ты же обещал… Ты же сказал, что всё будет хорошо… Демид…

— Так и будет. Не переживай, Аля. Сейчас поднимется шум… Но всё уляжется. Я подниму всех адвокатов, родная. Обещаю, тебя очень скоро вернут домой. Только будь спокойна. Не переживай, хорошо?

Быть спокойной?

Не переживать?

Следак слышал нас и зло усмехнулся.

Через две минуты в кабинет вошли двое в форме.

— Надевайте, — он бросил кивок на меня, и один из них вытащил наручники.

— Нет! — я вскочила, пятясь, как загнанное животное. — Вы что творите? Я не совершала этого! Я никого не сбивала!

Я обернулась, с надеждой, с отчаянием — муж так и стоял у стены, как примороженный!

— Демид! — голос мой сорвался. — Ты скажи правду, что я… что это не я!

Металл защёлкнулся на запястьях. Щелчок прозвучал, как выстрел. Я застыла. Меня всю затрясло. Тошнота подступила к горлу, глаза заслезились.

Это была не я. Это была не я за рулём. Это был мой муж. Муж, мать его. И он стоит и ничего не делает и не говорит!

Зачем… Зачем я согласилась взять вину на себя?

— Аля, не устраивай цирк. Я всё решу. Пожалуйста, услышь меня.

— Уводите её, — кивнул следователь. — Пока она не наговорила на себя лишнего… Советую вам молчать, гражданка Вронская, вести себя тихо и ждать приговора.

Конвой потянул меня на выход.

— Я взяла вину на себя ради тебя, придурок! — сорвалось с моих губ.

— Аля, прекрати! — прошипел супруг и сверкнул на меня гневным взглядом. Испугался, сволочь.

Я задёргала руками, потребовала, чтобы с меня сняли наручники.

Один из оперативников сжал мне плечо:

— Спокойнее.

Следователь смотрел на меня с тем мерзким выражением, которое запоминается навсегда.

— Ваша супруга — настоящий подарок, Демид Леонидович, — сказал он с отвратительной ухмылочкой.

Меня повели по коридору.

Двери кабинета захлопнулись за моей спиной.

Я пыталась не рыдать.

Я пыталась не думать.

Но только одно крутилось в голове, как заезженная пластинка: он даже не обнял меня на прощание. Слова доброго не сказал. Был… чужим.

И самое главное, он меня не защитил. Не встал грудью за меня.

Он подставил меня.

А я согласилась, потому что люблю…

Сама виновата. Дура!

Не помню, как меня вели. Я была в шоке.

В самом СИЗО воняло плесенью, старой едой и чужим страхом.

Меня завели в камеру, где уже была одна женщина с усталым взглядом.

Я опустилась на нижнюю шконку, и впервые в жизни мне захотелось сдохнуть. Прямо здесь, на этом голом, холодном металле, где даже душа звенела от боли.

А муж скоро поедет домой. В тёплую постель. Примет горячий душ, выпьет кофе или что покрепче… Холодильник забит наготовленной едой, только разогрей.

У него всё будет хорошо.

А у меня?

Он убил.

А за решёткой сидеть мне.

Закрыла лицо руками и тихонечко завыла.

* * *

Я сидела на узкой лавке в камере СИЗО. Прошли сутки.

Руки и ноги замёрзли, пальцы свело, но даже это я почти не чувствовала. Я ждала.

Демид обещал, что ко мне придёт адвокат.

Обещал, что приедет он сам. Мой муж. Мужчина, которому я отдала двадцать лет жизни, родила двоих детей и отдала собственную свободу.

Он клялся: «Я всё улажу».

Я поверила. Потому что если не верить, то зачем вообще жить?

Но никто не пришёл.

Только следователь заглянул с отстранённым лицом, как будто я не человек, а просто дело. Он сунул мне бумагу:

— Ознакомьтесь и подпишите. Суд через две недели. Сегодня перевод в камеру. Робу получите у конвоира.

Я не проронила ни слова. Просто подписала. Внутри что-то хрустнуло — нет, не кость, не сустав. Душа. Треснула пополам.

* * *

Тюремная форма оказалась серо-синей, с чужим запахом пота, дешёвого порошка и металла. Из вещей — мыло, зубная щётка и простая расчёска.

Мои волосы слиплись в изломанные пряди, но мне было всё равно. Я шла по коридору, глядя в пол.

Дверь камеры лязгнула. Я вошла.

— Очередная барыня, — фыркнула одна тётка. Ей было на вид лет тридцать пять, с острым взглядом и уродливым шрамом на щеке.

— Так это жена депутата Вронского. В маляве сообщили, — подключилась вторая.

— Точно! Это она. На вид типичная дурочка. Привыкла, поди к роскоши.

— Думает, тут ей будут кофе подавать? — рассмеялась третья тётка.

Промолчала только молодая женщина лет двадцати пяти, может, ей было меньше.

Я стояла и молчала. Смотрела на них — четверых. Каждая как отдельный вид женщины, оказавшейся на дне. В мерзком СИЗО.

Грязные одеяла, влажные стены, запах плесени и мочи — всё слилось в удушливый коктейль.

— Ты чё молчишь, кукла? — встала та, что со шрамом. — Гордая? Или боишься заговорить с простыми людьми? Ну-ка, поздоровайся, как положено!

— Здравствуйте, — сказала тихо. — Я так поняла, вы уже всё про меня знаете.

— Тут слухи быстрее тараканов бегает, — усмехнулась молодая. — Особенно, если ты «папина принцесса» или жена олигарха. Ну, или депутата.

Я присела на край нижней койки. Не своей — мне ещё не сказали, где место. Просто села.

— Говорят, ты сбила насмерть жену мента в отставке.

— Я никого не сбивала, — проговорила едва слышно.

— Тогда значит, муж кинул, — гоготнула третья, пухлая, с сальными волосами. — Все они такие. Козлы.

— Не, они не кидают. Они уничтожают. Медленно, — подхватила четвёртая, старше всех. — А потом говорят: «Она сама виновата».

Я не выдержала.

— Он сказал, что приедёт. Что приведёт адвоката. Что скоро меня вытащит…

— А ты, значит, ради него села? — переспросила молодая, прищурившись.

Я кивнула.

И тогда они затихли. На миг. В этой тишине — не дыхания, не движения. Только капля с потолка где-то сзади.

— Дура, — выдохнула та, что со шрамом. — Но красивая дура.

И тогда я заплакала. По-настоящему. Без звука, без истерик. Слёзы текли по лицу, по подбородку, по чужой тюремной форме. Я плакала от всего: от предательства, от пустоты, от холода, от того, что меня просто… забыли.

Как будто я не существовала.

— Хватит реветь, — сказала старшая, но не грубо. Тихо. — Тут это не поможет. Слёзы — это тут слабость. Запомни это правило. Иначе добьют то, что не добил твой благоверный депутатишка.

Я вытерла лицо рукавом. Подняла голову.

— Я не буду… плакать… Просто… жизнь резко изменилась. Наверное, не стоит никого ждать…

— Вот теперь говоришь правильно, — сказала та, что со шрамом. — Живи, как будто у тебя никого нет. Потому что в этой клетке — никого у тебя и нет.

Молодая снова взглянула на меня:

— Имя?

— Аля. Алевтина.

— Спи сегодня вон там, — указали мне на койку у окна. — Место Машки. Она освободилась. Тебе сильно повезло. Только не вздумай всхлипывать ночью, ясно? Мы тут от жалости отвыкшие, ещё обозлимся и придушим.

Я кивнула. Села на свою новую койку. Камера, как мне казалось, звенела глухим гулом. Или это что-то гудело снаружи?

А быть может, это моё сердце билось как барабан на казни.

Я думала, что моя жизнь закончится иначе. Но смерть была бы честнее.

А это — просто забвение.

И самое страшное — я всё ещё любила его.

— Ты ничего не подписывала? — вдруг спросила молодая. — Следаки тут твари конченые.

Нахмурилась и проговорила:

— Он сказал, что суд через две недели… Сунул какую-то бумажку… Я не… не прочла… Подписала.

— Ой, ду-у-ура-а-а…

— Ты себе приговор подписала.

— Они всегда так делают. Морально давят, а потом подсовывают на подпись всякую шнягу…

Прикрыла глаза и отвернулась к стенке. До крови закусила губу и вдруг в голове всплыла молитва «Отче наш…» Давно я не молилась, но в момент отчаяния, я её вспомнила.

* * *

Когда нам принесли еду, я подумала, что я её просто не смогу есть. Понимаете, я ведь не привыкла. Я всю жизнь ела на фарфоре, с белыми салфетками и сервировочными приборами, я готовила сама из самых свежих продуктов, а на праздники — мы ходили в лучшие рестораны города.

Но вот сейчас передо мной поставили тарелку с каким-то зеленоватым непонятным месивом и запахом, который моментально заставил меня почувствовать, что я задыхаюсь.

Я скривила лицо, даже не попробовав.

— Эй, не ты первая, не ты последняя, — голос тётки со шрамом, имя которой я не узнала и не хотела знать, как и имена остальных, прозвучал как злая насмешка.

Она сидела напротив и с аппетитом ковыряла ложкой в своём контейнере.

— Привыкнешь, не переживай.

Я взяла ложку и аккуратно поднесла её к этому… к этой жиже.

На вкус это было как прокисший суп с кусочками чего-то непонятного.

Сначала я чуть не выплюнула всё обратно, но потом заставила себя это съесть. Не из-за того, что было вкусно. А из-за того, что другого выбора не было.

Никто меня не ждал. Мне не привезли ни еды, ни лекарств, ни просто хотя бы слов сочувствия и поддержки.

Демид, он же мог бы… Он же обещал. Почему, чёрт возьми, он не пришёл?

Я проглотила и отодвинула от себя эту мерзость. В животе сразу стало некомфортно. Затошнило.

Руки ещё задрожали, но я сжала их в кулаки, стараясь не дать себе расплакаться. Потому что я ведь не буду слабой, правда? Нет, не буду.

Но как это возможно, когда ты оказываешься в самом низу, и никто даже не пытается тебя поддержать?

— Ты что, с ума сошла? — со шрамом обернулась на меня, когда я с трудом встала и пошла на свою койку. — Ты свою тарелку не помоешь? Ты новенькая, тут все моют посуду. И убираться по очереди. Ты думаешь, тут кто-то за тебя что-то будет делать?

Я не ответила.

Я не могла ответить, потому что в голове моей было одно: «Никто за меня ничего не сделает».

И даже не потому, что не хотят. Просто никому не нужно.

Я встала и взяла свою тарелку, но сердце сжалось так, что я почти не смогла дышать. Убираться. Мыть. Меня заставляют это делать?

Мне, жене влиятельного человека? Кто-то где-то наверняка смеялся сейчас надо мной. Я была одна, и не было даже надежды.

— Когда в душ пойдём, не забудь там мыться, а то от шока ещё в ступор впадёшь, — рассмеялась молодая, которая, видимо, с удовольствием наблюдала за мной. — В первый раз всегда страшно, но привыкнешь. Главное не смотри на стены, на все эти… штуки.

Что? Какие штуки?

Она кивнула на пол…

Тараканы.

Я поняла, что мне здесь придётся пережить что-то невообразимое.

На следующий день нас повели в душ.

Чёрт, я реально испытала настоящий шок. Я не могла смотреть на это.

Стены, покрытые грязью и плесенью, мокрые и слизистые, как если бы здесь жили десятки жутких существ. Мрачный свет едва освещал помещение, но его было недостаточно, чтобы скрыть всё, что я видела.

Было жутко. Это было даже хуже, чем ад.

— Не бойся, это все… быстро, — сказала та, которая была старшей. — Привыкай. Ты ещё не видела, как все здесь моются.

Я попыталась закрыть глаза, стараясь не дышать этим воздухом, но даже это не помогало. Я ощущала на себе их взгляды. Странные, жадные, холодные. Их не было здесь, когда я входила. Но они были везде. И теперь я чувствовала, что чужая здесь, что я как в клетке, из которой никогда не выберешься.

Демид! Где ты? Почему ты не пришёл?

Я не могла понять, как он мог оставить меня здесь.

Я думала, что он будет бороться за меня, что он вытащит меня отсюда, что он, наконец, будет держать меня за руку и скажет: «Всё будет хорошо, любимая».

Но нет. Он меня не спас, и я не понимала этого. Это не просто разочарование. Это… это боль. Безжалостная. Потому что никого не было рядом. Похоже, что и не будет.

— Эй, ты в порядке? — неожиданно спросила старшая. — Ты как-то не очень хорошо выглядишь.

Я опустила голову. Не знаю, что она заметила, но я почувствовала, как моя душа уходит в пустоту. Тело оставалось живым, но чувства умирали.

— Я просто… я не могу здесь быть, — едва прошептала я, едва сдерживая слёзы. — Это место не для меня. Меня должны были вытащить, но никто не пришёл. И я… я думала, я что-то значу для него, для детей…

Женщина хмыкнула и кивнула. Она ничего не сказала. И мне было почему-то так больно, что она ничего не сказала. Потому что, может быть, в её молчании было больше правды, чем в моих слезах.

Я осталась одна.

И так будет всегда.

А потом подошла молодая, она отжала длинные тёмные волосы и произнесла:

— Меня зовут Катя. Я здесь уже полгода. Отец делает всё, чтобы вытащить меня. И он вытащит. И поверь, Алевтина, это место не только не для тебя. Это место никто из нас не заслужил. Так что… хватит жалеть себя. Собери себя в кулак и жди. Куда-нибудь кривая, да выведет.