Глава 3 · Дым над горизонтом

Утро третьего дня моей новой жизни началось с крика.

Я проснулся затемно, ещё до того, как первые лучи солнца пробились сквозь щели в стенах длинного дома. В поселении стояла та особая тишина, которая предшествует рассвету — ни собачьего лая, ни петушиного крика (петухов здесь, кстати, ещё не знали, их завезли бы сюда столетия спустя), только мерное дыхание спящих людей. Я лежал с открытыми глазами и прокручивал в голове вчерашний день, раскладывая события по полочкам. Предупреждение Турбора не давало покоя. Почему отец велел мне уйти из кузницы сразу после успеха? Чего он опасался? Боромира? Волка? Или чего-то ещё, о чём я пока не догадывался? Он явно знал больше, чем говорил, и эта скрытность пугала сильнее открытой угрозы.

Ответов не было. Зато были задачи. Первая: гончарный круг. Без него не получить качественной керамики. Без керамики — тиглей для плавки. Без тиглей — нормальной стали. Цепочка тянулась одна за другой, и каждый шаг требовал времени, которого, как я подозревал, у меня было не так много. Где-то там, за горизонтом, поднимались дымы сожжённых селений, и с каждым днём они подступали всё ближе.

Крик разорвал тишину внезапно. Высокий, надрывный, он донёсся со стороны восточной стены городища, где над частоколом дежурили дозорные. В этом крике было столько животного ужаса, что кровь застыла в жилах. Через мгновение к нему добавились другие голоса — тревожные, перекликающиеся, срывающиеся на хрип. Загрохотали деревянные ворота. Залаяли собаки, зашлись истеричным лаем. В длинном доме все одновременно проснулись и повскакивали с лежанок, хватаясь за оружие и одежду.

— Что там? — Рада схватила меня за плечо, её пальцы впились так, что останутся синяки. — Зорян, не выходи! Ради духов, останься в доме!

Но я уже накинул плащ и ковылял к выходу, путаясь в полах. Больная нога ныла, напоминая о себе при каждом шаге, но любопытство и тревога пересиливали — я должен был увидеть всё своими глазами. У двери столкнулся с Турбором — лицо старейшины было мрачнее грозовой тучи, брови сошлись на переносице.

— Сиди в доме, — бросил он мне, не глядя.

— Что случилось? Расскажи, я имею право знать!

Турбор не ответил. Он уже шёл к воротам широким шагом, и люди расступались перед ним. Я двинулся следом, держась в стороне и стараясь не привлекать внимания. У частокола было не протолкнуться — женщины, старики, дети, все смотрели на восток, где из-за дальнего леса, над самой кромкой деревьев, поднимался столб дыма. Не такого дыма, какой бывает от очага или лесного пожара — слишком плотный, слишком чёрный, слишком неестественно прямой. Он уходил в небо, как сигнал, и в этом было что-то зловещее, что-то от римских сигнальных вышек, о которых я читал в книгах.

— Жгут, — выдохнул кто-то рядом. — Опять жгут… Как десять зим назад…

Я протолкался ближе к воротам, работая локтями. Дозорный, молодой парень по имени Бел, стоял перед Турбором и Боромиром, тяжело дыша после быстрого бега. Его лицо было перекошено страхом, на лбу блестели капли пота, и он поминутно оглядывался через плечо, словно ожидая, что враг вот-вот появится из-за частокола.

— Там… за излучиной… дым над Медвежьим ручьём! — выпалил он, глотая слова. — И ещё один, дальше, у брода! Два дыма, Турбор! Два селения горят! Я сам видел, своими глазами, пламя выше сосен!

Толпа зароптала. Ропот этот был страшен — в нём смешались ужас, гнев и то древнее, суеверное чувство, которое требует найти виноватого. Кто-то из женщин заголосил в голос — видимо, в тех селениях были родичи, отцы или замужние дочери. Боромир поднял посох, призывая к тишине, и его скрипучий голос перекрыл гомон, как нож перекрывает горло:

— Духи гневаются! Я предупреждал — чужая тень пришла в наш род! Вон, — он ткнул посохом в мою сторону, и десятки глаз обратились ко мне, как булавочные уколы, — он принёс беду! Три дня как вернулся из-за Кромки — и уже горят наши соседи! Разве это не знак? Разве духи не говорят нам: убейте чужака, и беда отступит?

Я почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной ком. Вот он, момент, которого я боялся с первой минуты своего появления здесь. Боромир использовал первую же внешнюю угрозу, чтобы натравить людей на меня. И толпа, напуганная и ищущая виноватых, уже качнулась в его сторону — я видел по глазам, по сжатым кулакам, по тому, как матери подталкивали детей за спины, подальше от «проклятого».

— Это не духи, — громко сказал я, прежде чем страх перед толпой успел сковать горло. Голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Это люди. Такие же, как мы. Только с оружием и огнём. С мечами, копьями и факелами в руках.

— Откуда тебе знать, калека? — выкрикнул Волк, выступая вперёд и поигрывая молотом. — Ты же был без памяти три дня! Или, может, ты сам навёл их на нас, пока бредил?

— Я видел дым над селениями раньше. В моих… видениях. Когда духи говорили со мной, они показали мне и это. — Я поймал взгляд Турбора, моля его вмешаться. — Отец, нужно послать разведчиков. Узнать, кто нападает и сколько их. Если мы будем сидеть и гадать, они подойдут к нашим стенам, и тогда будет поздно!

Турбор колебался лишь мгновение. Практическая сметка пересилила суеверия — или, может быть, он уже знал то, о чём не говорил вслух.

— Бел, возьми ещё двоих. Идите к Медвежьему ручью лесом, не показывайтесь на открытом месте. Узнайте, что там, и возвращайтесь. Быстро. Жизнью отвечаете за вести.

Дозорный кивнул и скрылся за воротами вместе с двумя молодыми охотниками. Толпа начала рассасываться, но тревога повисла в воздухе гуще утреннего тумана. Люди собирались кучками, перешёптывались, бросали на меня косые взгляды — быстрые, как укусы. Слова Боромира упали на благодатную почву, как семена сорняка. Теперь каждое несчастье будут связывать с «чужой тенью», вернувшейся из-за Кромки.

Я понимал: у меня есть максимум несколько дней, пока разведчики не вернутся с новостями. Если вести будут плохими — а я не сомневался, что они будут плохими, — Боромир снова попытается сделать меня козлом отпущения. Значит, нужно ускоряться. Укреплять позиции. И первый шаг — найти того, кто поможет с гончарным делом.

Память Зоряна подсказывала: в Роду Лебедя был один человек, который возился с глиной больше остальных. Его звали Смеян, и он слыл неудачником.

Смеян жил на отшибе.

Его землянка ютилась у южного склона городища, почти у самого частокола, подальше от длинных домов и общего очага. Место было неудобное — сырое, тенистое, сюда почти не заглядывало солнце, — но глина здесь выходила прямо на поверхность, жирная, серая, с прожилками, и это, видимо, определило выбор. Я спускался по скользкой от утренней росы тропинке, цепляясь за ветки кустарника, когда услышал грохот. За ним последовал сдавленный стон, полный такого искреннего отчаяния, что я невольно ускорил шаг, забыв про больное колено.

На небольшой утоптанной площадке перед землянкой стоял мужчина лет двадцати пяти, худой и нескладный, с длинными руками и вечно сгорбленной спиной — спина эта, казалось, была согнута не работой, а бесконечными неудачами. Он держал в руках две половинки расколовшегося горшка и смотрел на них с выражением человека, потерпевшего пятнадцатое крушение подряд. Рядом валялись другие черепки — видимо, предыдущие четырнадцать попыток. Осколки устилали землю, как кости на поле боя.

— Опять, — простонал он, не замечая меня. — Опять край тонкий, а дно толстое… Руки-крюки, пень трухлявый… И зачем только я на свет родился, если даже горшок слепить не могу?

— Потому что ты лепишь на глаз, — сказал я, выходя из-за куста.

Смеян вздрогнул, выронил черепки и резко обернулся. Его лицо — узкое, с близко посаженными глазами и редкой бородкой, в которой застряли крошки глины — выражало крайнюю степень изумления. О Зоряне он знал, как и все в роду, но явно не ожидал, что сын старейшины сам к нему придёт. Может быть, никто не приходил к нему уже много лун.

— З-зорян? — он заикнулся, отступая на шаг. — Ты чего здесь? Тебе же… лежать надо. Духи… Боромир сказал… Нельзя тебе ходить, ты ещё слабый…

— Боромир много чего говорит. — Я отмахнулся и подошёл ближе, поднял с земли один из черепков. Повертел в руках, разглядывая на свет. Глина была неплохая, с примесью толчёного кварца, но обжиг слабый, неравномерный — внутри черепок оставался тёмным, недопечённым, — а стенки действительно имели разную толщину. — Ты лепишь руками, Смеян. Человеческий глаз несовершенен. Рука дрожит. Как бы ты ни старался, ты не сможешь сделать стенки идеально ровными на глаз. А гончарный круг — нет. Он даёт ровное вращение, и стенки выходят одинаковыми. Как по волшебству.

Смеян нахмурился, подозрительно глядя на меня:

— Какой круг? Я никогда не слышал ни о каком круге.

— Идём, покажу.

Я присел на корточки и прутиком начертил на земле схему. Смеян склонился рядом, щурясь так, что нос почти касался земли. Я заметил, что он близоруко подносит лицо к рисунку почти вплотную — ещё одна причина, почему его ручная лепка была такой неровной. Человек просто не видел, что делает. Его собственные глаза предавали его при каждом движении.

— Смотри. Два диска, один большой и тяжёлый внизу, второй поменьше сверху. Соединены осью. Нижний вращаешь ногой, он как маховик. Верхний крутится, а ты двумя руками формуешь глину. Вращение ровное, без рывков. Стенки получаются одинаковыми — просто держи пальцы на одном месте и дай кругу сделать всю работу. Если надо сделать край толще или тоньше — просто меняешь нажим пальцев.

Смеян долго смотрел на схему, водя по ней пальцем, потом перевёл взгляд на меня:

— Это… это как духи тебе показали? В Нижнем мире? Там, за Кромкой?

— Как духи показали.

И тут случилось неожиданное. Смеян не стал спорить или сомневаться. Он вдруг расцвёл — да так, что его некрасивое лицо на мгновение сделалось почти привлекательным. В глазах загорелся тот самый огонь, который я видел у студентов-первокурсников, впервые понявших сложную формулу. Огонь чистого инженерного азарта. Огонь человека, который внезапно понял, что его главная проблема имеет решение.

— Если сработает… если получится… — он запнулся, подбирая слова, и его кадык дёрнулся. — Я смогу делать горшки всем! Не позорные кривулины, над которыми смеются даже дети, а настоящие, ровные! Меня перестанут дразнить! И Красава… — он осёкся и покраснел так густо, что краска залила даже шею.

Я мысленно улыбнулся. Значит, у Смеяна был и личный мотив. Некая Красава, видимо, предмет воздыханий бедного гончара. Что ж, личные мотивы — лучшее топливо для прогресса. Ради женщины мужчина готов свернуть горы, даже если эта гора — гончарный круг.

— Сработает, — сказал я твёрдо. — Но сначала нужно построить сам круг. У тебя есть дерево для дисков?

— Дерево? Можно найти. У Вышаты, плотника, есть заготовки для щитов, тяжёлые, из дуба, хорошее дерево. Но он просто так не отдаст… Он их на щиты готовил для воинов, каждую заготовку по три зимы сушил.

— Отдаст, — произнёс чей-то голос за моей спиной, тяжёлый, как камень. — Если сын старейшины попросит для дела, а не для забавы.

Я обернулся. Перед нами стоял Турбор.

Отец неслышно подошёл, пока мы разглядывали схему на земле, и теперь смотрел на чертёж с таким же выражением, с каким вчера разглядывал улучшенную крицу. Удивление. Оценка. И что-то ещё — может быть, надежда, которую он боялся показать открыто.

— Я видел, как ты работал с печью, — продолжил он, складывая руки на груди. — И видел, как Боромир натравил на тебя людей у ворот. Он будет делать это снова и снова, пока не добьётся своего. Если ты хочешь выжить, Зорян, тебе нужны союзники. Такие, как Смеян. Такие, как Вышата. Те, кому ты дашь дело и кто будет обязан тебе. А мне… — он помолчал, и в его глазах что-то промелькнуло — то ли боль, то ли память о старых потерях. — Мне нужен сын, который укрепит род. Не силой, так умом.

— Отец…

— Не перебивай. — Турбор подошёл ближе и понизил голос, хотя вокруг никого, кроме Смеяна, не было. Даже птицы замолкли. — То, что ты сказал у ворот… про людей с оружием. Ты был прав. Это не духи. Я знаю это, потому что уже видел такой дым десять зим назад. Тогда пришли Ходоки — кочевое племя с востока, из-за Великой Реки, которую мы зовём Итиль. Они сжигали селения одно за другим, убивали мужчин, угоняли женщин. Твой дед погиб, защищая это городище, — он стоял на этом самом месте, с копьём в руках, и кричал, чтобы мы уходили за реку. Мы отбились тогда, но многие роды исчезли совсем, растворились, как дым над лесом. — Он сжал кулак, и костяшки побелели. — Если Ходоки вернулись, нам понадобится всё, что ты можешь дать. Железо. Оружие. Всё. Понимаешь? Всё.

Я переваривал услышанное. Вот почему Турбор вчера предупредил меня у кузницы. И вот почему сейчас он здесь. Не просто отеческая забота — я должен был догадаться. Стратегический расчёт. Старейшина видел надвигающуюся угрозу и искал любое преимущество, любое, даже если оно исходило от странного сына, побывавшего «за Кромкой» и вернувшегося другим.

— Тогда не будем терять время, — сказал я.

К вечеру первого дня у нас был готов первый прототип.

Вышата, угрюмый мужик с руками, похожими на обрубки дерева, и лицом, словно вырубленным из дубового пня, долго не хотел отдавать заготовки, хмурился и ворчал, но под нажимом Турбора сдался, взяв с меня обещание, что я «придумаю что-нибудь и для него». Я пообещал — рубанок и верстак уже маячили в моём мысленном списке, вместе с десятком других приспособлений. Ось выточили из молодого ясеня, долго скоблили ножом, чтобы была гладкой. Подшипники — простейшие, из обожжённой глины, смазанные животным жиром, который принесла Рада. Нижний маховик утяжелили камнями, вбитыми в пазы, — я показал, как их заклинить, чтобы не вылетели при вращении. Верхний диск отшлифовали песком, смешанным с золой, чтобы был гладким, но не скользким, чтобы глина не слетала.

Смеян крутился вокруг, как одержимый духами. Он дважды ронял заготовки, один раз чуть не упал сам, споткнувшись о корень, торчавший из земли, но энтузиазм его был неиссякаем. Когда я велел ему сесть за круг и попробовать, у него тряслись руки — от волнения, а не от слабости, и он долго не мог заставить себя коснуться глины.

— Давай, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Ногами вращай нижний диск. Ровно, без рывков. Как будто идёшь по ровной дороге. Руками формуй глину на верхнем. Почувствуй вращение. Дай глине скользить под пальцами.

Первый ком глины слетел с круга и шлёпнулся Смеяну на колени, оставив мокрое пятно. Второй пошёл волной и превратился в бесформенную лепёшку, расползшуюся по диску. Третий дал трещину и развалился на две части. Смеян скрипел зубами, ругался сквозь зубы, но продолжал. На седьмой попытке из-под его пальцев начало подниматься нечто, отдалённо напоминавшее горшок. Кривоватый, с неровным венчиком, слегка заваленный набок — но стены были одинаковой толщины. Впервые в жизни у Смеяна получился сосуд, который не стыдно показать людям.

— Получается, — выдохнул он, поднимая горшок дрожащими руками. — Духи Предков… получается! Ты был прав, Зорян!

На шум собрались зеваки. Сначала пара обитателей соседних землянок, потом подошли женщины, возвращавшиеся с поля, с мотыгами на плечах, потом молодые охотники, свободные от дозора, с луками за спинами. Они стояли полукругом и смотрели, как неуклюжий Смеян, вечный посмешище рода, тот самый, над кем смеялись даже дети, делает на странном устройстве горшок за горшком. Быстрее, чем руками. Ровнее. Лучше. Гораздо лучше. Так хорошо, как не делал ещё никто в Роду Лебедя.

— Это всё Зорян придумал, — громко сказал Смеян, заметив зрителей. В его голосе звенела гордость. — Он духовидец! Духи ему показали, а он показал мне!

По толпе прошёл гул. В глазах людей читалось уже не просто любопытство — зарождалось то самое, что было мне нужнее всего. Доверие. Пока ещё робкое, замешанное на суеверном страхе, но всё же доверие. Доверие, которое может перевесить страх перед проклятиями Боромира.

Я отошёл в сторону, давая Смеяну наслаждаться моментом — он его заслужил, — и тут заметил Ладу. Она стояла у дальнего края площадки, прижимая к груди пучок каких-то трав, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось что-то большее, чем просто удивление. Я подошёл к ней.

— Ты что здесь делаешь?

— Собирала кору ивы, — ответила она, показывая свой пучок. — Для твоего кашля. Помнишь, бабушка-знахарка учила меня? Кора ивы снимает боль и жар. Я завариваю её и пью отвар, когда приходит зима и все болеют.

Я замер. Кора ивы. Салициловая кислота. Природный аспирин. Чёрт возьми, да у этой девочки талант, о котором я даже не подозревал! Она владела знанием, которое в моём мире спасло миллионы жизней.

— Лада, — медленно сказал я, стараясь не спугнуть её, — а что ещё ты знаешь? Какие травы? Чему ещё учила тебя бабушка?

Она наморщила лоб, вспоминая, и её лицо стало по-детски сосредоточенным:

— Много. Мать-и-мачеха от горла, её надо заваривать с мёдом. Подорожник к ранам — лист размять и приложить, он вытягивает гной. Крапива кровь останавливает, если свежую растереть. Ещё плесень с ягод… Бабушка говорила, если приложить к гноящейся ране, помогает, заживает быстрее, чем от других снадобий. Но Боромир запретил, сказал — нечистое это знание, колдовское, не от духов, а от нечисти лесной.

Плесень с ягод. Природный пенициллин. Я с трудом сдержал возглас. Девочка, сама того не понимая, владела прообразом антибиотика — лекарства, которое изменит мир через полторы тысячи лет. Запрещённого местным жрецом, потому что любое знание вне его контроля подрывало его власть. Он не лечил — он просто монополизировал право на общение с духами.

— Лада, слушай меня внимательно. — Я взял её за руку и почувствовал, как её пальцы дрожат. — То, что ты знаешь — оно не колдовское. Оно от самой земли, от жизни, от предков, которые копили эту мудрость поколениями. Боромир запрещает, потому что боится. Боится, что люди поймут: исцеление — не в его руках. Но если то, о чём я думаю, правда… — я посмотрел на восток, где всё ещё маячил, теперь уже едва заметный в сумерках, дым над горизонтом, — нам понадобятся твои знания. Очень скоро. Когда придут раненые.

Она не поняла до конца, но кивнула. Доверие в её глазах было абсолютным — она, в отличие от остальных, не сомневалась во мне ни секунды. Единственный человек в этом мире, который принял меня безоговорочно, не требуя доказательств и не оглядываясь на волхва.

Я сжал её ладонь и отпустил. Вечернее солнце окрасило частокол в багровые тона, и казалось, что дерево пропитано кровью. На востоке догорали два селения. А здесь, на южном склоне городища, среди черепков и глины, зарождалось будущее. Будущее, которое я должен был защитить любой ценой.