Глава 4 · Дыхание степи

Разведчики вернулись на рассвете четвёртого дня.

Их было двое — Бел и Рута. Третий, молодой охотник по имени Ждан, остался лежать в овраге у Медвежьего ручья со стрелой в горле. Бел, тяжело дыша и прихрамывая, вошёл в ворота городища, когда солнце едва показалось над частоколом. Его лицо было серым от усталости и пережитого ужаса. Рута, молчаливая женщина-охотница, которую Волк взял в отряд за умение читать следы не хуже любого мужчины, шла следом — она держалась на ногах, но её глаза, обычно насмешливые и живые, смотрели в пустоту, а правая рука, сжимавшая лук, была в засохшей крови. Она не произнесла ни слова с того момента, как они покинули место гибели Ждана.

— Говори, — коротко бросил Турбор, выходя навстречу.

В длинном доме старейшины собрались все, кто имел вес в роду. Турбор стоял у очага, скрестив руки на груди, его широкая спина заслоняла пламя, и в колеблющемся свете лицо его казалось высеченным из старого дуба. Боромир сидел на почётном месте, у стены, увитой засушенными травами и лентами из крашеной кожи, и его пальцы, узловатые, как корни, размеренно перебирали костяные бусины амулета. Волк стоял у двери, подпирая плечом косяк, поигрывая рукоятью ножа и всем своим видом показывая, что он здесь главный после отца. Я держался в тени, у дальней стены, — больной сын старейшины не имел права голоса на совете, но Турбор велел мне быть здесь, и это уже само по себе было знаком. Знаком, который не укрылся ни от Боромира, ни от Волка, ни от остальных.

— Мы дошли до Медвежьего ручья к вечеру первого дня, — начал Бел, и голос его звучал глухо, как из-под земли. Он говорил и не поднимал глаз, словно видел перед собой не лица соплеменников, а то, что осталось там, за лесом. — Селения больше нет. Длинные дома сожжены. Частокол выломан. На земле лежали тела — мужчины, женщины… даже дети. Их не хоронили. Просто оставили воронам. Вороны уже сделали своё дело, и я не смог узнать некоторых. Я не смог узнать соседей, с которыми мы охотились в прошлую осень.

По толпе прошёл ропот, похожий на ветер в кронах перед грозой. Кто-то из женщин заголосил, но осёкся под суровым взглядом Турбора, и плач перешёл в сдавленное всхлипывание, которое было ещё страшнее.

— Кто? — спросил старейшина. Его голос прозвучал ровно, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край плаща.

— Мы видели их на второй день, у брода через Большую Воду. — Бел говорил всё тише, и в тишине длинного дома каждое его слово падало, как камень в воду, расходясь кругами по лицам слушателей. — Их много. Не меньше сотни воинов. Может, больше. Они на низких лошадях, мохнатых, как степные звери, и лошади эти злые, кусаются, рвут поводья. У каждого всадника — лук. Но не такой, как у нас, из одного куска дерева. Их луки гнутые, составленные из разных частей — кости, дерева, жил. Всё это склеено чем-то тёмным, пахнущим рыбой, и когда такой лук спускает стрелу, звук другой — не как у нас, а резкий, щёлкающий, и стрела летит вдвое дальше нашей. Я видел, как один из них пробил кольчугу с пятидесяти шагов. Навылет. Я видел это своими глазами, Турбор, и Ждан тоже видел, прежде чем…

Он не договорил. Рута, стоявшая рядом, едва заметно вздрогнула.

— Они не похожи на те племена, что мы знаем, — продолжил Бел, справившись с голосом. — Не готы, не венеты. Их одежда — шкуры, расшитые цветной шерстью, красной и синей. Лица плоские, глаза узкие, скулы широкие, как у степных лис. На головах — шапки из войлока, острые, загнутые назад, и в них воткнуты перья каких-то птиц. И говорят они на языке, которого мы никогда не слышали — гортанном, быстром, как стук копыт. Но когда мы подобрались ближе к их лагерю, спрятавшись в кустах у реки, я услышал, как один из пленников, местный, из Рода Бобра, назвал их… — он запнулся, вспоминая чужое слово, которое далось ему с трудом, — сигины.

В длинном доме стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивают угли в очаге и как где-то под кровлей возятся мыши. Даже Боромир, до того сидевший с каменным лицом, подался вперёд, и его костяные бусы стукнули друг о друга.

— Сигины? — переспросил Турбор. Он произнёс это слово медленно, пробуя на вкус, как пробуют горький корень. — Я слышал это имя. Давно. Мой отец говорил о них перед смертью. Он лежал на этой самой лежанке, где сейчас спит моя жена, и рассказывал мне о всадниках с востока, из-за Великой Реки, которую мы зовём Итиль. Они приходили много зим назад, когда я ещё не держал меча. Тогда мы отбились. Мой дед сжёг мост через реку, и они не смогли переправиться. Но отец говорил, что они вернутся. Он повторял это каждый год, перед началом зимы, и ему никто не верил.

— Почему они здесь? — спросил кто-то из младших воинов, парень по имени Голубь, который в прошлом году прошёл посвящение и теперь стоял у дверей с круглыми от волнения глазами. — Чего им нужно? Почему они жгут наши дома?

Бел покачал головой:

— Не знаю. Но они жгут всё, что встречают на пути. Мы шли по их следу два дня, прячась днём и двигаясь ночью. Они не берут пленных надолго — убивают или угоняют в свой лагерь. Я видел их лагерь ночью, когда луна поднялась над соснами: много повозок, крытых шкурами, много скота — овцы, козы, даже верблюды, которых я раньше видел только на рисунках. Они кочуют целым народом — с жёнами, детьми, стариками. Я слышал, как плачут младенцы в их шатрах, и этот плач был самым страшным, потому что он означал, что они пришли не на сезон. Они пришли навсегда. Это не набег. Это переселение.

Я стоял в тени и перерабатывал услышанное. Сигины. Малоизвестное племя скифского круга, ираноязычные кочевники, которые, согласно скудным упоминаниям у Геродота и более поздних античных авторов, обитали где-то за Дунаем, в Паннонии, на самой границе римского мира. Но в V веке, в эпоху Великого переселения народов, когда гунны сдвинули с места десятки племён, любая группа могла оказаться где угодно. Империя гуннов трещала по швам, Аттила был мёртв, его сыновья резали друг друга, и в этой смуте целые народы срывались с насиженных мест и искали новые земли. Видимо, часть сигинов откололась от основного массива и двинулась на северо-восток, в обход Карпат, вдоль рек — туда, где их не ждали. Туда, где не было римских легионов. Туда, где были только мы.

Составные луки, низкорослые лошади, островерхие войлочные шапки — всё это укладывалось в картину. Они были не просто кочевниками. Они были носителями более продвинутой военной технологии, которую отточили в столкновениях с римскими пограничными гарнизонами. Их луки превосходили местные по дальности и убойной силе втрое, если не больше. Их тактика — внезапный налёт на рассвете, стрелковый обстрел с дистанции, стремительный отход, а затем новая атака с другого направления — была незнакома местным племенам, привыкшим к ближнему бою на копьях и топорах. Здесь воевали стена на стену, род на род. А это была война другого типа — мобильная, беспощадная, на уничтожение.

— Что с Медвежьим ручьём? — спросил Турбор. — Есть выжившие?

Бел покачал головой, и этот жест был страшнее слов:

— Никого. Мы обошли всё селение, звали, искали в лесу. Только мёртвые и пепел. Даже собаки не уцелели.

И тогда заговорил Боромир. Он поднялся, опираясь на посох, и его скрипучий голос разнёсся по дому, как крик ночной птицы:

— Я предупреждал! — он обвёл собравшихся горящим взглядом, и глаза его, маленькие, глубоко посаженные, казались углями, выхваченными из очага. — Я говорил, что чужая тень пришла в наш род! Я говорил, что духи гневаются! Вот она, расплата! — он ткнул посохом в мою сторону, и десятки глаз обратились ко мне, прожигая насквозь. — Он вернулся из-за Кромки, и с ним пришла беда! Пока он лежал в бреду и бормотал на чужом языке, духи леса отвернулись от нас! Вы слушаете мальчишку, который говорит с тенями вместо предков, и вот результат — горят наши соседи, гибнут наши родичи! Что будет дальше? Огонь под нашими стенами? Мор? Гибель всего рода?

Толпа зароптала. Я чувствовал, как колеблются чаши весов. Ещё вчера люди смотрели на меня с надеждой. Сегодня, услышав о гибели соседнего рода, они готовы были искать виноватого. Так устроен человек — страх требует жертвы, и когда смерть стоит у порога, разум уступает место инстинкту.

— Это не духи, — сказал я, выступая вперёд, прежде чем Турбор успел меня остановить. — Это люди. Такие же, как мы. Только у них лучше оружие и больше лошадей. Их луки сделаны из трёх слоёв — дерева, кости и сухожилий, склеенных рыбьим клеем, и поэтому они бьют дальше и пробивают кольчугу. Они используют стремена, которых у нас нет, и поэтому могут стрелять на скаку, не падая с коня. Это не магия. Это техника. И они идут сюда не потому, что я вернулся из-за Кромки. Они шли сюда задолго до моей болезни. Вспомните: разве в прошлом году не пропадали охотники у восточных болот? Разве не находили следы чужих костров за излучиной?

В толпе зашептались. Да, находили. Да, пропадали. Я видел по лицам — память работала, вытаскивая из прошлого те мелкие странности, которые раньше списывали на зверей или случайность.

— Боромир говорит о духах, потому что так легче, — продолжил я. — Легче принести в жертву одного мальчика, чем готовиться к войне. Легче обвинить тень, чем ковать оружие. Но духи не спасут нас от стрелы, пущенной из составного лука. От стрелы спасёт хороший щит. И хорошая стена. И дисциплина в бою.

— И кто же сделает эти щиты? — с насмешкой бросил Волк, отрываясь от косяка. — Ты, калека? Ты, который даже молот удержать не может?

— Я, — сказал я спокойно. — И не только щиты. Я сделаю оружие, которое пробьёт их доспехи быстрее, чем их стрелы пробьют наши. Я сделаю машины, которые будут метать камни на триста шагов. Я сделаю ловушки, в которых увязнет их конница. Дайте мне время — и я покажу вам.

После совета Турбор отозвал меня в сторону. Мы стояли у частокола, глядя на восток, где над лесом всё ещё маячила едва заметная полоска дыма — последний след того, что когда-то было селением Медвежий Ручей.

— Ты был прав, — тихо сказал он. — Насчёт людей. Насчёт оружия. Я знал, что это не духи, ещё когда увидел первый дым. Я видел такое раньше, много зим назад. — Он потер старый шрам на предплечье, которого я раньше не замечал. — Но Боромир тоже прав по-своему. Люди напуганы. Им нужен кто-то, на кого можно выплеснуть страх. Если не ты — то кто-то другой. Так было всегда.

— И этим кем-то стану я, если мы проиграем.

— Даже если выиграем. — Турбор повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего не видел раньше. Не просто тревогу отца за сына. Что-то более глубокое, тёмное, запрятанное на самом дне. — Зорян, ты должен знать правду. О том, почему Боромир так тебя ненавидит. И почему Волк никогда не признает тебя братом. Ты должен знать, что произошло в год твоего рождения.

Он не договорил. Сзади послышались шаги, быстрые и лёгкие, и Турбор осёкся, захлопнув рот, как захлопывают сундук с секретом. К нам приближался Смеян — запыхавшийся, взъерошенный, с перемазанным глиной лицом, но с горящими, как угли, глазами.

— Зорян! — выпалил он, ещё не добежав. — Круг! Я сделал новый круг, лучше прежнего! Я утяжелил маховик так, что он вращается сам, почти без толчков! И тигель! Помнишь, ты говорил про тигель? Я попробовал — глина с толчёным кварцем, обожжённая при высоком жаре, я держал её в печи вдвое дольше, чем обычную посуду. Она не трескается! Я испытал её — налил воды и поставил на угли, вода кипела, а тигель стоял целый!

Я посмотрел на Турбора. Тот кивнул, и в его кивке была смесь гордости и горечи.

— Иди, — сказал он. — Поговорим позже. Но помни то, что я сказал. Боромир не простит тебе того, что ты отнимаешь у него власть над умами. А Волк… Волк не простит тебе того, что ты отнимаешь у него место. — Он помолчал и добавил, понизив голос до шёпота: — Место моего наследника.

Вот оно что. Значит, не просто так сводный брат меня ненавидит. Волк, старший сын Турбора от первой жены, умершей родами, считал себя законным наследником. С детства ему внушали, что именно он поведёт род, когда отец уйдёт к предкам. А тут появляюсь я — больной, ни на что не годный «сын болотной ведьмы», — и вдруг начинаю перетягивать внимание отца на себя. Не силой, так умом. Не оружием, так изобретениями. И это было хуже прямой угрозы — это была угроза самому его представлению о себе.

— Я не претендую на место наследника, — сказал я, и это было правдой. Мне не нужна была власть над родом. Мне нужно было только выжить и защитить тех, кто мне поверил.

— Ты уже на него претендуешь, — ответил Турбор. — Просто тем, что ты здесь. Тем, что ты делаешь. Тем, что люди начинают смотреть на тебя как на того, кто знает выход. И это нельзя остановить. Я не смог остановить, когда ты стоял у горна. Боромир не сможет остановить, когда ты сделаешь своё новое оружие. Это как река весной — можно построить запруду, но вода всё равно найдёт путь.

Он ушёл, оставив меня наедине с этой мыслью. А Смеян уже тянул меня за рукав, как ребёнок, которому не терпится показать найденное сокровище, — показывать новый тигель.

Мастерская Смеяна изменилась до неузнаваемости. Гончарный круг, который мы соорудили три дня назад из дубовых дисков и ясеневой оси, был теперь усовершенствован: Смеян сам догадался утяжелить нижний маховик речными камнями, вмазанными в глину, и вращение стало ещё ровнее — круг раскручивался и продолжал крутиться по инерции, почти не требуя постоянного подталкивания. Рядом с кругом стояли готовые горшки — ровные, гладкие, с одинаковыми стенками. Не меньше трёх десятков. Они были сложены в пирамиду, один к одному, и выглядели так аккуратно, что напоминали работу не человека, а машины. За три дня работы с новым инструментом Смеян сделал больше, чем за последние два года лепки вручную.

— Смотри! — он сунул мне в руки небольшой глиняный сосуд странной формы: низкий, широкий, с толстыми стенками и плотной крышкой, притёртой так тщательно, что она сидела, не шатаясь. Тигель. Я провёл пальцем по внутренней поверхности — гладкая, без единой трещины. — Я смешал глину с толчёным кварцем, как ты говорил. Песка у реки набрал — мелкого, белого, того, что хрустит на зубах. Обжигал дважды. Первый раз — просто, как обычную посуду. Потом дал остыть, покрыл ещё одним слоем глины с кварцем и снова обжёг, на самом сильном жару. Он держит жар! Я ставил его в печь прямо на угли, на самый верх, где пламя белое — не треснул! Я не верил, думал — лопнет, но он выдержал!

Я повертел тигель в руках. Да, это было оно. Грубое, несовершенное, но работающее решение. Тигель — первый шаг к настоящей металлургии. Не просто ковка кричного железа, где металл никогда не плавится до конца, а плавка металла в замкнутом объёме, где можно контролировать температуру и состав. С тиглем я смогу экспериментировать с добавками — не только марганец, но и углерод, меняя пропорции и наблюдая за результатом. Смогу получить не просто ковкое железо, а нечто близкое к тигельной стали — материалу, который изменит всё. А это уже совсем другой уровень оружия. Оружия, которое не уступит составным лукам сигинов.

— Смеян, ты даже не представляешь, что ты сделал, — сказал я.

Он расплылся в улыбке — счастливой, почти детской, совершенно не вяжущейся с его неказистой внешностью. Человек, которого всю жизнь дразнили «криворуким» и «глиняным дураком», впервые ощутил себя мастером. Я видел эту трансформацию: плечи расправились, подбородок поднялся, в глазах засветилось то, чего там никогда не было — чувство собственного достоинства.

— Зорян… — он вдруг стал серьёзным, и улыбка погасла, как пламя свечи на ветру. — То, что рассказал Бел… эти сигины… они правда придут сюда? К нашим стенам?

— Правда.

— И мы будем воевать?

— Будем. Но не так, как они привыкли. — Я поставил тигель на земляной пол и присел у очага, где тлели угли. В их тусклом свете глиняные стены мастерской казались тёплыми, почти живыми. — Смеян, слушай внимательно. Обычная стрела из простого лука летит на сто шагов. Может, на сто двадцать, если лучник силён и ветер попутный. А их составные луки бьют на двести, а то и на триста шагов. Это значит, что, когда мы выйдем в поле, они перестреляют нас раньше, чем мы успеем добежать до них с копьями. Они просто будут стоять и расстреливать нас, как мишени. Поэтому мы не выйдем в поле. Мы заставим их подойти к нам.

— А что мы сделаем?

— Мы усилим стены. Поставим дополнительные щиты на частокол — плетёные из ивы, обмазанные глиной, они выдержат попадание стрелы. Сделаем запасные ворота для вылазок, чтобы наша конница могла ударить неожиданно. А ещё… — я начертил угольком на глиняном черепке схему, линии ложились одна за другой, складываясь в рисунок, — мы сделаем вот что. Волчьи ямы. Замаскированные ловушки перед стенами: выроем глубокие ямы, на дне — заострённые колья, сверху — жерди и ветки, присыпанные землёй. Всадник на скаку не заметит, лошадь провалится, и вся линия атаки смешается. И ещё — зажигательные стрелы. Смола, жир, пакля, обмотанная вокруг наконечника. Если поджечь их лагерь, им будет не до нас.

Смеян слушал, открыв рот. Его пальцы, перепачканные глиной, машинально лепили из комочка маленькую фигурку лошади — точно такую, каких рисовали на стенах пещер его далёкие предки пять тысяч лет назад. Лошадка получалась кривоватой, но живой.

— Ты правда знаешь, что делать? — спросил он тихо.

Я вспомнил свой диплом по материаловедению, где расчёт прочности сплавов занимал четыре страницы формул. Вспомнил лекции по военной истории, которые слушал в университете, сидя у окна и глядя на осенний парк. Вспомнил сотни книг, фильмов, статей — всё, что накопил за тридцать пять лет жизни в мире, где информация была доступна на расстоянии клика, в мире, где любое знание можно было добыть за секунды.

— Знаю, — сказал я. — Но мне понадобится помощь. Ты — глина и керамика. Без твоих тиглей и горшков мы не сможем ни плавить сталь, ни делать зажигательные снаряды. Вышата — дерево и стены, он лучший плотник в роду. Лада — травы и снадобья, она знает то, чего не знает никто. Турбор — воины и дисциплина. И ещё… — я задумался. — Мне нужен кто-то, кто умеет охотиться и читать следы. Бел и Рута уже со мной, но их двое, а нам нужно больше. Нам нужны разведчики, которые смогут следить за сигинами, не попадаясь им на глаза.

— Есть ещё Зимобор, — сказал Смеян, не отрываясь от глиняной лошадки. — Лучший следопыт рода. Говорят, он может прочитать по следу не только, какой зверь прошёл, но и что у этого зверя было на уме. Но он… странный. Живёт в лесу, почти не приходит в городище. Говорит со зверями. Волки у его порога лежат, как собаки. Люди его боятся.

— Пусть говорит хоть с духами, хоть с волками, лишь бы следы читал. Где его найти?

— Я знаю, — раздался голос у входа в землянку.

Мы оба обернулись. В дверях стояла Лада — с пучком трав в одной руке и маленьким глиняным горшочком в другой. За её спиной догорал закат, и её фигура казалась вырезанной из тёмного дерева.

— Зимобор — мой дядя, брат матери, — сказала она, переступая порог. — Он живёт в старой землянке у Змеиного болота, там, где кончается тропа. Он придёт, если я попрошу. Но ему нужно будет что-то, что убедит его, что ты не колдун и не дух. Он не верит в россказни о пророках.

— Что именно?

— Правда. — Лада посмотрела на меня своими спокойными, не по годам серьёзными глазами. — Он чувствует ложь, Зорян. Я не знаю как, но чувствует. Может быть, звери его научили, а может, он сам такой уродился. Если ты будешь говорить с ним так, как говоришь с нами — полуправдой, прикрытой словами о духах, — он уйдёт и не вернётся. С ним можно только честно. Как перед лицом матери.

Я вздохнул. Вот оно. Рано или поздно этот момент должен был наступить. Момент, когда придётся выбрать: продолжать притворяться духовидцем или рассказать кому-то правду. И, кажется, Зимобор — именно тот человек, с которого стоит начать. Тот, кто не осудит. Тот, кто сам живёт на отшибе.

— Хорошо, — сказал я. — Я поговорю с ним. Завтра.

Вечером, когда городище затихло и только дозорные перекликались у ворот, я сидел у очага в доме Турбора и перебирал в уме всё, что предстояло сделать. Список был огромен, как список припасов перед долгой зимой.

Первое: тигель — провести первую экспериментальную плавку с добавлением угля. Если получится сталь с контролируемым содержанием углерода, я смогу выковать наконечники, которые не уступают оружию сигинов, а то и превосходят его.

Второе: стены — нужно усилить частокол дополнительными поперечными балками, устроить площадки для лучников на уровне гребня, чтобы они могли стрелять сверху, не высовываясь, сделать запасные ворота на случай окружения.

Третье: ловушки — волчьи ямы с кольями на подступах к городищу. Простейшая, но эффективная мера против конницы, известная ещё римлянам. И зажигательные снаряды.

Четвёртое: дальнобойное оружие. Составной лук я сделать не успею — на это нужны месяцы, особые породы дерева, выдержанный рог, рыбий клей, который варится неделями. Но я могу сделать другое. Например, пращи — простейшее оружие, которым можно забрасывать зажигательные горшки. Или метательные копья с утяжелёнными наконечниками. Или — и эта мысль обожгла меня, как удар тока, — арбалет.

Арбалет в пятом веке? В реальной истории он появился в Китае примерно в это же время и попал в Европу только через несколько столетий. Но я знал его устройство. Я мог начертить его с закрытыми глазами. Простейший деревянный ложе, спусковой механизм из кости или твёрдого дерева — орех, рычаг, зацеп, — плечи из упругого ясеня, тетива из сыромятной кожи или скрученных овечьих жил. Арбалет не требовал от стрелка такой же подготовки, как лук. Лучника нужно учить с детства, годами. Арбалетчика можно обучить за неделю. Арбалет мог пробить доспех. Арбалет мог изменить ход боя. Арбалет мог дать нам шанс.

Я уже начал мысленно чертить схему спускового механизма, когда в дом вошла Рада. Она села рядом со мной — тихо, как садятся к больному, — долго молчала, глядя в огонь, и в этом молчании было что-то такое, от чего у меня похолодело внутри. А потом она тихо сказала:

— Ты не Зорян.

У меня упало сердце. Я открыл рот, чтобы возразить, придумать что-то, солгать в третий раз, но она подняла руку — тот самый жест, которым матери останавливают детей:

— Не лги. Мать знает своё дитя. Ты говоришь, как он. Ходишь, как он. Даже кашляешь так же. Но ты — не он. — Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы. — Мой сын умер там, за Кромкой. Три дня он лежал без памяти, и на третий день его дыхание остановилось. Я сидела рядом и держала его за руку. Он ушёл. А потом… что-то вошло в его тело. Что-то другое. И он открыл глаза. — Она смотрела на меня, не мигая. — Кто бы ты ни был, дух, предок или чужак из дальних земель… Я вижу, что ты хочешь помочь. Я вижу, что ты не враг. Ты спас кузницу. Ты дал Смеяну смысл жизни. Ты готовишь нас к войне. Но я хочу знать правду. Я имею право знать правду о своём сыне. О том, что случилось с его душой.

Я долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Вы имеете право, — сказал я. — Но правда — это долгий разговор. И я расскажу вам всё. Завтра. Вместе с Зимобором. Вы и так уже догадались, а скоро догадаются и другие. Лучше, если самые близкие узнают от меня.

Рада вытерла слёзы и, к моему удивлению, улыбнулась — грустно, но без враждебности. Улыбка у неё была, как у Лады, только старше, мудрее.

— Ты всё равно называешь меня матерью, — сказала она. — Даже когда думаешь, что никто не слышит. Когда ты работаешь в кузнице и что-то бормочешь себе под нос, ты говоришь: «Мать, дай воды». Может быть, это что-то значит. Может быть, мой сын всё ещё где-то там, внутри.

Она встала и ушла в свой угол длинного дома, оставив меня одного у очага. Я смотрел, как догорают угли, и мысленно готовился к завтрашнему разговору. Признание перед Зимобором и Радой будет первым. Потом, возможно, перед Турбором. А потом, если всё пойдёт хорошо, и перед остальными.

Но сначала нужно выиграть войну. Потому что если городище падёт под натиском сигинов, никакая правда уже не будет иметь значения. Только пепел. Только дым над лесом. Только вороны.

Засыпая, я повторял про себя чертёж арбалетного спускового механизма. Орех — маленький костяной цилиндр с выточкой. Рычаг — длинная деревянная планка. Тетива — скрученные жилы. Ложе — ясеневая заготовка. Простейшая механика, доступная даже с теми инструментами, что у меня были. Нож, сверло из кремня, песок для шлифовки. Ничего больше. Всё гениальное просто.

Завтра будет долгий день.