Глава 5 · Цена времени

Зимобор пришёл на рассвете.

Я ждал его у южных ворот городища, там, где частокол спускается к реке и где утренний туман стелется над водой плотным белёсым одеялом. Лада стояла рядом, нервно теребя край шерстяного плаща. Она сказала, что дядя будет до восхода — и не ошиблась. Когда первый луч солнца брызнул из-за дальнего леса, окрашивая туман в розовый, на тропе, ведущей из чащи, показалась фигура.

Зимобор был невысок, жилист и дочерна загорел — нетипично для местных, чья кожа большую часть года оставалась бледной от холодов. Длинные волосы, заплетённые в десятки тонких косичек, спускались на плечи, в них были вплетены птичьи перья и маленькие косточки. Одежда — кожаная безрукавка поверх меховой рубахи, штаны, обмотанные ремешками до колен, мягкие сапоги из оленьей шкуры. За спиной — короткий лук и колчан со стрелами, на поясе — нож в кожаных ножнах. Он двигался бесшумно, как зверь, и его глаза — светло-серые, почти прозрачные — смотрели на мир с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших полагаться только на себя.

— Дядя, — выдохнула Лада и шагнула ему навстречу.

Зимобор остановился. Он не обнял её, но его рука на мгновение коснулась её плеча — скупой, почти незаметный жест, в котором, однако, было больше тепла, чем в иных объятиях. Потом его взгляд переместился на меня.

— Это он? — спросил он низким, глуховатым голосом.

— Да, — ответила Лада. — Это Зорян. Он… изменился. Он знает много того, чего не знал раньше. Он хочет помочь Роду.

— Он хочет говорить со мной. — Это был не вопрос, а утверждение. Зимобор смотрел на меня в упор, и я физически ощущал, как его взгляд словно прощупывает меня изнутри. — Пусть говорит сам. Пусть скажет правду. Лада говорила тебе, мальчик: я чувствую ложь.

Я глубоко вдохнул. Момент настал.

— Меня зовут не Зорян, — сказал я. — Вернее, это тело зовут Зоряном. Но я — не он. Тот мальчик умер три дня назад от лихорадки. А я… я пришёл из другого места. Из другого времени. Я не дух и не демон, я такой же человек, как ты. Только я жил через полторы тысячи зим после вас. Там я был ремесленником. Кузнецом, но не таким, как Турбор. Я работал с металлами, которых здесь ещё не знают — с титаном, с алюминием, с легированной сталью. Называл их именами, которые ничего не скажут ни тебе, ни кому-либо в этом времени. Но я не мог переиначить их на здешний лад, даже если бы захотел. Потому что, назвав алюминий «лёгким серебром», я бы сам перестал понимать, о чём речь. А мне нужно помнить точно. Без точных слов нет точной работы. Я изучал, как устроен мир — не по воле духов, а по законам природы. И когда моё тело там погибло — я упал со скалы — моё сознание, моя душа, называй как хочешь, очутилась здесь. В теле Зоряна. Я не хотел этого. Я не знаю, почему так случилось. Но я здесь. И я хочу помочь, потому что, если сигины сожгут это городище, мне тоже не выжить.

Тишина. Долгая, густая, как утренний туман. Лада стояла, прижав руки ко рту — она, кажется, ожидала чего угодно, но не этого. Зимобор молчал.

— Ты веришь в то, что говоришь, — произнёс он наконец. — Это я чувствую. Ты не лжёшь. Но ты и не говоришь всей правды.

Я горько усмехнулся:

— Я говорю столько, сколько можно уместить в слова. Правда слишком велика.

— Тогда скажи ещё что-нибудь. Что-то, чего не может знать человек из нашего времени. Докажи.

Я задумался. Что можно сказать человеку пятого века, чтобы он поверил? Продемонстрировать технологию? Но всё, что я умел, можно было списать на «откровение духов». Нужно было нечто иное. Нечто простое, но неоспоримое.

— Через три дня, — сказал я, — когда солнце будет в середине неба, начнётся дождь. Не сильный, но долгий — на полдня. А ещё до дождя выпадет роса, которой не было всё лето. Густая, как после тумана. Она покроет листья берёз у восточной стены, но не тронет сосны.

Зимобор прищурился:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я смотрел на небо вчера вечером. Перистые облака на закате. Давление падает. Влажность растёт. А ещё у меня болит колено — старая травма всегда ноет перед переменой погоды. Я не колдун, Зимобор. Я просто умею замечать то, чего не замечают другие.

Следопыт долго смотрел на меня — и вдруг улыбнулся. Первая улыбка за весь разговор, скупая, одними уголками губ, но это была улыбка.

— Колено болит, — повторил он. — Это правда. У меня тоже болит плечо, когда дождь близко. — Он помолчал. — Человек из другого времени. Легенды говорят, что такое бывает. Редко, но бывает. Что ж. Если ты не враг, то я не враг тебе. Чего ты хочешь от меня?

— Помощи, — сказал я. — Ты лучший следопыт рода. Ты знаешь лес и знаешь, как передвигаются люди и звери. Мне нужно, чтобы ты пошёл на восток и разведал, где находятся сигины. Сколько их, как вооружены, где ставят лагерь, куда передвигаются. Бел и Рута уже ходили, но они охотники, а не следопыты. Они видели, что творится у брода. А мне нужно знать больше.

— И что ты будешь делать, когда я вернусь?

— Укреплять городище. Ковать оружие. Готовить людей. И ещё кое-что.

— Что?

Я улыбнулся.

— Продавать бусы.

Идея пришла мне в голову ещё вчера, когда я разглядывал черепки в мастерской Смеяна. Среди обломков неудачных горшков валялось несколько глазурованных бусин — Смеян, оказывается, баловался и мелкой пластикой. Бусины были корявые, неровные, но сама технология имелась. А у меня — стеклодувный опыт из студенческой подработки в ювелирной мастерской и знание состава простейшей глазури.

Стекло в пятом веке уже существовало — римляне делали его вовсю, и даже в варварских землях знали стеклянные бусы, которые попадали сюда по торговым путям. Но здесь, в Волго-Окском междуречье, стекла не делал никто. Местные племена украшали себя костяными и каменными бусинами, подвесками из зубов и когтей, коваными медными кольцами. Стеклянные бусы были редкостью. Предметом роскоши. Валютой.

Именно это мне и требовалось.

После разговора с Зимобором, который сразу ушёл в лес — «ждать дождя, а потом идти на восток», как он сказал, — я собрал в мастерской Смеяна узкий круг. Пришли Смеян, Вышата, Лада, Турбор и ещё двое: старая Кремена, которую в роду считали «бабкой-ведуньей» за умение заговаривать кровь, и Рута, молодой охотник, уже проявивший себя в разведке.

Я расстелил на земляном полу кусок бересты и начал рисовать углём.

— Вот смотрите. Сигины придут через десять-двенадцать дней. К этому моменту нам нужно не только оружие и стены. Нам нужны припасы. Много припасов. Еда на случай осады. Кожа для щитов и доспехов. Жилы и рога для луков. Смола. Шерсть. Сушёное мясо. Всего этого у нас мало, а времени бегать по лесу и добывать — нет. Значит, мы должны получить это другим способом.

— Обменять? — догадался Вышата. — Но у нас нечего менять. Железа мы и так мало наковали, а что есть — самим нужно. Зерно, шкуры — этого и своего в обрез.

— Правильно мыслишь, — кивнул я. — У нас нет того, что обычно ценят соседние роды — много зерна, много шкур, много железа. Но мы можем сделать то, чего они не умеют делать вовсе.

Я взял маленький глиняный тигелёк, который Смеян изготовил вчера по моему чертежу, и поставил его на плоский камень.

— Стекло. Вернее, глазурованные бусы. Маленькие, яркие, с цветным узором. То, чего нет ни у кого в округе.

— Стекло? — переспросил Турбор. — Такие бусы иногда приносят торговцы с заката, из земель, где садится солнце. Они ценятся дороже мехов.

— Именно. Мы не сможем сделать настоящее прозрачное стекло — для этого нужна температура, которую наша печь не даст. Но мы сможем сделать цветную глазурь на глиняной основе. Бусины из обожжённой глины, покрытые блестящим слоем — синим, зелёным, жёлтым. У нас есть всё необходимое.

Я начал загибать пальцы:

— Песок. Мелкий речной песок — его полно у брода. Зола. Древесная зола из очагов — в ней содержится поташ, он снижает температуру плавления. Мел. У Смеяна есть запас толчёного мела — его добавляют в глину для белизны. И красители. Медь даёт зелёный и синий цвет — у нас есть медные украшения, которые можно переплавить. Железная окалина даёт жёлтый и коричневый. Всё это мы измельчаем в пыль, смешиваем с поташом — так я называл золу, но не просто золу, а ту её часть, что вымывается из неё водой и делает глазурь плавкой при меньшем жаре. Слово было чужим для здешнего уха, и поначалу Смеян переспрашивал, морщил лоб, пытался подобрать привычное — «зольная соль», «белый пепел». Но я настоял на своём.

Я вообще сознательно не переименовывал материалы на местный лад. Кварц я называл кварцем, а не «белым песком», марганец — марганцем, а не «кровью предков» для чужих ушей. И от своих требовал того же.

Причину я понял не сразу, а только после случая, о котором мне рассказал Турбор на днях. В селении у восточного брода остановился на ночлег некий Арслан из рода Соловьёв — охотник и следопыт, человек бывалый и много повидавший, но нездешний. Его удивили странные слова, которые он слышал от наших: поташ, кварц, окисел, тигель, глазурь. Слова были диковинные, ни на один знакомый язык не похожие. Арслан расспрашивал о них, но толком никто объяснить не мог — просто повторяли, как заученное, не понимая глубинного смысла. Он ушёл, качая головой, а Турбор запомнил этот случай и передал мне.

Вот тогда-то я и понял: чем больше я буду множить «народные» названия для одного и того же материала — «кровь предков», «белый песок», «зольная соль», — тем скорее запутаюсь сам. В моём мире у каждой вещи было одно имя. Это имя брали в учебники, в отчёты, в чертежи. Если я сейчас начну плодить двойные названия, через месяц никто не поймёт, о чём речь. А через год — сам не вспомню, что имел в виду. Поэтому я требовал от своих людей запоминать настоящие термины. Не все, не сложные — только те, что нужны в работе. Кварц. Поташ. Тигель. Глазурь. Марганец. Это был мой язык, и они должны были выучить его, если хотели работать со мной дальше.

Смеян, кстати, выучил. Поначалу путался, называл кварц «кварцем-песком», а поташ — «зольной солью-поташом», но потом привык. И сейчас, когда он говорил «надо добавить поташа, а то глазурь не сядет», я слышал в его голосе гордость — гордость человека, который владеет тайным знанием.

— И кто будет это делать? — спросил Смеян скептически. — Я леплю горшки, я не умею…

— Ты умеешь лепить, — перебил я. — Бусина — тот же горшок, только маленький и с дырочкой. Я покажу, как сверлить сырую глину тонкой костяной иглой. А глазурью займусь я сам. Мне нужны только твоя печь и твои руки.

Турбор, слушавший молча, вдруг хлопнул ладонью по колену:

— Если у тебя получится, мы успеем обменять бусы у Соснового Рода на той стороне реки. У них много вяленого мяса и рыбьего клея. А у Детей Филина, что живут выше по течению, есть хорошая смола и шерсть. За блестящие бусы они отдадут что угодно.

— Успеем, — сказал я. — Если работать быстро.

К вечеру того же дня маленькая мастерская Смеяна превратилась в подобие сборочного цеха. Лада и Кремена толкли в каменных ступках кварц, золу и мел — час за часом, пока не получили тончайшую пыль. Вышата, вооружившись примитивным лучковым сверлом, делал отверстия в сырых глиняных бусинах, которые Смеян катал с поразительной быстротой — сказалась практика на гончарном круге. Рута настругивал с медного браслета, пожертвованного Радой, тонкую стружку — она пойдёт на зелёный пигмент. Я же занимался самым сложным — составлением глазури.

Рецепт я помнил по университетскому курсу истории керамики. Основа — кремнезём, то есть кварц, и плавень — поташ из золы. Пропорция примерно четыре к одному. Добавляем мел для стабильности, оксид меди для синевы, оксид железа для желтизны. Всё это перетирается в пыль, смешивается с водой до состояния жидкой сметаны, наносится на обожжённую глиняную основу тонким слоем — и снова в печь, на максимальный жар.

Первая попытка провалилась. Глазурь пошла пузырями и облупилась ещё в печи. Вторая — бусины спеклись в один бесформенный ком. Третья — цвет получился тусклым, грязно-бурым. Я нахмурился, глядя на очередную партию брака.

— Может, духи не хотят? — неуверенно предположил Смеян.

— Духи тут ни при чём, — ответил я, перебирая в уме возможные ошибки. — Состав правильный. Температура… стоп. Смеян, как ты разводишь огонь в печи?

— Как обычно. Сначала сухие ветки, потом уголь.

— А ты кладёшь уголь сверху или снизу?

— Снизу, конечно. Как все кладут.

Я хлопнул себя по лбу. Ну конечно! Они загружали топливо под шихту, и температура распределялась неравномерно: внизу перекал, вверху недогрев. А глазурь требовала ровного, стабильного жара по всему объёму. Того самого, который я называл «равномерным прогревом» — и снова ловил себя на том, что употребляю слово, которого здесь нет. Но Смеян уже знал, что такое «прогрев». Он даже другим объяснял, смешно коверкая: «про-грев, это когда всё внутри печи одинаково горячее, понял?»

— Делаем иначе, — сказал я. — Уголь — только по бокам и сверху тигеля. Снизу — подставка из обожжённой глины, чтобы бусины не касались углей. И дутьё пустим не напрямую, а через узкую щель сбоку, чтобы жар шёл по кругу.

Через час переделанная печь гудела ровно и глубоко. Я загрузил четвёртую партию — два десятка бусин, покрытых глазурью разного цвета, — и мы стали ждать.

К полуночи я достал тигель.

Бусины лежали на глиняной подставке, переливаясь в свете очага. Глубокий синий, как вечернее небо над рекой. Ярко-зелёный, как майская листва. Медово-жёлтый. Не все были идеальны — три потрескались, одна спеклась с соседкой, — но из двадцати штук двенадцать вышли годными. Двенадцать маленьких сокровищ, которые здесь, в пятом веке, стоили дороже соболиных шкурок.

Смеян, увидев их, сел на земляной пол и долго молча смотрел на сияющие капли в своих грязных ладонях. Потом сказал:

— Красава… Она любит синее. — Он покраснел и добавил: — Я подарю ей одну. До того, как обменяем.

— Подаришь, — согласился я. — И не одну.

Утром следующего дня Турбор лично отправился на ту сторону реки — к Сосновому Роду, нашим ближайшим соседям и союзникам. С ним пошли Рута и ещё двое воинов для охраны. В заплечном мешке, завёрнутые в мягкую оленью кожу, лежали десять бусин — весь наш товарный запас. Остальные две я оставил для образцов и для Красавы.

Когда лодка скрылась за излучиной, я вернулся к работе. Времени оставалось всё меньше, а дел — всё больше. Но теперь у меня было кое-что ещё, чего не было вчера: три новых союзника.

Зимобор, который ушёл в разведку, но перед уходом сказал: «Ты чужак, но чужак честный. Этого довольно».

Рада, которой я тем же вечером рассказал всё — про гибель настоящего Зоряна, про своё прошлое, про то, что я не бог и не дух, а просто инженер из далёкого будущего. Она плакала, но потом сказала: «Сын мой умер, но его тело живёт и помогает роду. Может, в этом есть воля Предков, даже если мы её не понимаем».

И Смеян, который, разглядывая готовые бусины, вдруг сказал:

— Знаешь, Зорян… Если ты чужак из другого времени, как шепчутся за твоей спиной… Мне всё равно. Ты первый, кто поверил, что мои руки не кривые. И я за тебя кому хочешь глотку перегрызу.

Я слушал его и думал: вот так, шаг за шагом, из обломков старой жизни Зоряна, из нового знания, из общей угрозы и общего труда, рождалась не просто команда. Рождался костяк того, что в будущем могло стать чем-то большим, чем просто Род Лебедя. Чем-то, чему ещё не было названия в этом веке.

Но пока — нужно было выжить. И для этого у меня была ещё одна идея.

Арбалет.

Вечером, проверив печь и оставив Смеяна с Ладой считать готовые горшки для припасов, я сел в углу мастерской с куском берёзового полена и начал вырезать спусковой механизм. Простой, но надёжный: деревянный орех с прорезью для тетивы, рычаг из кости, ложе из выдержанного ясеня. Я знал эту конструкцию до последнего паза — когда-то, ещё в прошлой жизни, я собирал исторические реплики для реконструкторского клуба.

Тонкая работа требовала времени и хорошего инструмента. Времени у меня было мало. Инструмента — почти никакого. Но когда над горизонтом встаёт дым сожжённых селений, а с востока приближаются всадники на мохнатых лошадях, даже тонкая работа делается быстро.

Стружка летела из-под костяного резца. Я вырезал, примерял, подгонял — до тех пор, пока за окном не начало светать. Первый прототип был готов.

Я поднял его, прицелился в стену и плавно нажал на спуск. Щелчок. Тетива из скрученных оленьих жил хлестнула по ложу. Стрелы не было, но механизм работал.

Арбалет в пятом веке. Ещё одно изобретение, опережающее время.

Я усмехнулся про себя. Сигины ещё не знали, с кем им предстоит встретиться.

Но они узнают. Очень скоро.

Я отложил арбалет и потянулся к бересте — нужно было записать состав глазури, пока не забыл. Рука привычно вывела углем: «кварц — 4 части, поташ — 1 часть, мел — для стабильности, оксид меди — для синевы». Оксид. Ещё одно слово, которого здесь нет и не будет ещё полторы тысячи лет. Но мои люди уже понимали, что это «ржавчина меди», только точнее. И когда кто-нибудь из них говорил «оксид», пусть и с запинкой, я знал: мы движемся в правильном направлении. Не только к новой стали и новому стеклу. К новому языку. К новому мышлению. К миру, в котором вещи будут называться своими именами.

Пятый век ещё не знал, с кем связался.