Глава 6 · Две стрелы

Турбор вернулся на четвёртый день.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая частокол в рыжий цвет, когда дозорный на восточной вышке прокричал условный сигнал. Я как раз сидел в мастерской Смеяна, доводя спусковой механизм второго арбалета — первый прототип я уже испытал утром, и результат превзошёл ожидания: с двадцати шагов болт пробил сосновую доску толщиной в два пальца. Для сравнения я попросил Бела выстрелить из его простого лука по той же мишени — стрела лишь увязла в древесине на треть глубины.

Когда я поднялся на стену, лодка Турбора уже причаливала к берегу. Но что-то было не так.

Вместо двоих гребцов, которых он взял с собой, я насчитал четверых. И лодка сидела в воде ниже обычного — тяжёлый груз. А главное — на носу, рядом с Турбором, стоял человек, которого я не знал. Высокий, широкоплечий, с выбритой наголо головой, если не считать длинного чуба, спускавшегося на спину. Одежда чужая: кожаный доспех, расшитый медными бляхами, на плечах — волчья шкура, на поясе — длинный меч в ножнах, явно не местной работы. Слишком ровный, слишком длинный. Римская работа или подражание ей.

— Кто это? — спросил я у Бела, который стоял рядом.

— Не знаю. Но одет богато. Может, посол от Соснового Рода?

— Может, — сказал я, хотя внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.

Когда лодка пристала и Турбор поднялся на берег, я сразу увидел, что он мрачен. Не просто уставший после долгого пути — именно мрачен, с той тяжестью в лице, какая бывает у людей, принёсших дурную весть.

— Собирай совет, — бросил он мне вполголоса. — Быстро.

И, повернувшись к чужому воину, сказал громче:

— Гостем будешь, Хорс из Рода Сизого Сокола. Раздели с нами пищу и кров. О деле говорить будем после.

Чужак — Хорс — коротко кивнул. Его глаза, светлые и цепкие, на мгновение задержались на мне. Я не знал почему, но от этого взгляда по спине пробежал холодок.

Совет собрали в доме Турбора, когда совсем стемнело. Кроме старейшины, пришли Боромир, Волк, Бел, Рута и я. Смеяна и Ладу я позвать не решился — военный совет не место для гончаров и травниц, как бы ни были они мне дороги. Хорс сидел на почётном месте у очага и не произносил ни слова, только смотрел, запоминал.

Первым заговорил Турбор:

— Сосновый Род согласился на обмен. — Он высыпал из заплечного мешка на расстеленную шкуру наши трофеи: мотки овечьей шерсти, два тугих свёртка с вяленым мясом, кожаный мешочек рыбьего клея. — За десяток бус они дали втрое больше, чем я просил. Старейшина сказал: если будут ещё — возьмут все, цену дадут хорошую.

По комнате прошёл одобрительный гул. Даже Боромир, сидевший в углу с каменным лицом, чуть шевельнулся. Мой план с бусами работал.

— Но есть другая новость, — продолжил Турбор, и его голос стал тяжелее. — Сосновый Род тоже видел дымы. И они получили весть от Детей Филина — те, что живут выше по течению. Сигины не просто жгут. Они разделились. Часть орды пошла на север, в обход болот. Часть осталась у Большой Воды, пережидает дожди. А часть… — он сделал паузу, — движется прямо сюда, вдоль реки.

— Сколько? — спросил Волк, подаваясь вперёд.

— Сосновый Род говорит — не меньше трёх десятков всадников. Может, больше. Они идут быстро. Если верить слухам, они будут здесь через пять дней. Может, через четыре.

Четыре дня. Вдвое меньше, чем я рассчитывал.

— Это ещё не всё, — сказал Турбор и кивнул в сторону гостя. — Говори.

Хорс поднялся. Он был высок настолько, что ему пришлось наклонить голову, чтобы не задеть потолочную балку. Его голос звучал низко и ровно, как гул далёкого водопада.

— Мой род живёт на два дня пути к закату, за Сизым озером. Три дня назад сигины напали на наше селение. Мы отбились, но потеряли многих. Мой старейшина послал меня к вам с предложением.

— Каким? — спросил Боромир.

— Союз. — Хорс обвёл глазами собравшихся. — У нас есть воины. Тридцать два человека, способных держать оружие. У нас есть лошади — немного, но достаточно для быстрой вылазки. У нас есть кузнец, который умеет ковать длинные мечи. Но нас слишком мало, чтобы выстоять в одиночку. Если мы объединим силы, у нас будет шанс. Если нет — сигины сожгут нас по очереди.

В комнате стало тихо. Предложение было серьёзным, и каждый это понимал. Тридцать два воина — это больше, чем было у Рода Лебедя. Но и риск велик: открыть ворота чужакам, впустить их внутрь, доверить им оружие…

— Почему мы должны вам верить? — спросил Боромир. — Может, ты лазутчик сигинов? Может, ты хочешь, чтобы мы открыли ворота и впустили твоих людей, чтобы ночью они перерезали нас?

Хорс не оскорбился. Он спокойно достал из-за пазухи небольшой свёрток, развернул его и бросил к ногам старейшины. На земляной пол упало нечто, заставившее всех замереть.

Человеческое ухо. Засушенное, с медной серьгой.

— Это ухо моего брата, — сказал Хорс. — Сигины взяли его в плен во время налёта на наше селение. Они отрезали ему уши, выкололи глаза и отправили обратно — чтобы он рассказал, что они сделают с нами. Он умер вчера у меня на руках. — Он замолчал, потом добавил глухо: — Я не лазутчик. Я тот, кто хочет мести.

Турбор поднял ухо с пола, осмотрел серьгу — грубую, с сигинским узором в виде спирали, — и вернул Хорсу.

— Садись, — сказал он. — Ты будешь говорить на совете.

После совета, когда все разошлись, Турбор задержал меня и Хорса.

— Ты, — обратился он к чужаку, — говорил про кузнеца, который умеет ковать длинные мечи. Это правда?

— Правда, — ответил Хорс. — Мой брат был лучшим кузнецом к западу от Великой Воды. Теперь, когда он мёртв, его место занял его сын, мой племянник. Он молод, но руки у него отцовские.

— А твои воины, — продолжал Турбор, — вооружены чем?

— У половины есть копья и луки. У десятка — мечи. У остальных — топоры на длинных рукоятях.

Я вмешался:

— Длинные мечи и топоры — это хорошо. Но против составного лука сигинов нужно что-то, что бьёт дальше. У нас будет арбалет. Через день — два. Может, три.

— Что? — Хорс нахмурился, не понимая слова.

— Новое оружие, — пояснил я. — Лук, который может взвести любой, даже не обученный воин. И который пробивает доску насквозь с тридцати шагов. Завтра утром я покажу.

Хорс перевёл взгляд на Турбора. Тот кивнул:

— Мой сын говорит странные вещи, но они работают. Ты ещё увидишь.

Когда чужак ушёл к своим людям, оставшимся ночевать у южной стены, Турбор повернулся ко мне:

— Ты понимаешь, что Боромир будет против союза?

— Понимаю. Но у нас нет выбора. Три десятка воинов — это серьёзное усиление.

— Не только Боромир. — Турбор понизил голос. — Волк. Я видел его лицо, когда Хорс говорил. Он считает, что чужаки отнимут его славу. Он хочет быть тем, кто спасёт род. И если союз с Сизым Соколом лишит его этой возможности…

— Он что-то замышляет?

Турбор не ответил. Вместо этого он достал из-за пазухи ещё один предмет — маленький, завёрнутый в тряпицу.

— Я нашёл это в лодке, когда мы причалили. Лежало под сиденьем, завёрнутое в мешковину. Никто из моих людей этого не клал.

Он развернул тряпицу. Внутри лежал маленький глиняный идол — грубо вылепленная фигурка человека с неестественно длинными руками. Глаза идола были закрыты чёрной смолой, а на груди алым — кровью или охрой — намалёвана спираль.

— Это знак Нижнего мира, — сказал Турбор. — Им помечают проклятых. Боромир делает такие фигурки и кладёт в дома тех, кого хочет изгнать или убить. Он уже нашёптывает людям, что ты, — он ткнул пальцем в идол, — приносишь беду. Что сигины пришли из-за тебя. Что единственный способ умилостивить духов — принести тебя в жертву.

Я смотрел на глиняного уродца и чувствовал, как внутри разливается холод. Так быстро. Боромир начал действовать раньше, чем я ожидал.

— Если совет проголосует за жертвоприношение, я не смогу тебя защитить, — продолжал Турбор. — Даже если я старейшина. Такова традиция: если волхв и большинство воинов требуют крови, старейшина не вправе отказать.

— Сколько у нас времени?

— До завтрашнего совета. Боромир хочет поставить вопрос на голосование. Союз с Сизым Соколом — против жертвоприношения «чужака, навлёкшего гнев духов».

— И ты думаешь, Волк поддержит его?

— Уверен. Волк хочет от тебя избавиться. Союз с Хорсом может дать ему то же, что твои изобретения — усиление рода. А твоя смерть вернёт ему положение наследника.

Я замолчал, переваривая услышанное. Итак, политическая ситуация накалилась до предела. С одной стороны — союз с Хорсом, арбалеты, бусины, технологии. С другой — Боромир, Волк и древние традиции, требующие крови.

— Что будем делать? — спросил я наконец.

Турбор долго молчал, глядя в огонь. Потом сказал:

— Докажи им. Завтра, на совете. Не словами — делом. Покажи арбалет. Покажи сталь из тигля. Если твоё оружие окажется лучше того, что у них есть сейчас, даже Волку придётся замолчать. А Боромир… — он сжал кулак. — Я не могу открыто выступить против волхва. Но я могу сделать так, чтобы на совете было больше тех, кто обязан тебе жизнью. Смеян, Вышата, Лада, Бел, Рута. Они не воины, но они тоже имеют право голоса, когда речь идёт о судьбе члена рода.

— Этого хватит?

— Не знаю. — Турбор встал. — Но это всё, что у нас есть.

Ночь я провёл без сна.

Сидел в мастерской Смеяна при свете масляного светильника и доводил арбалет. Руки работали автоматически: вырезать паз, подогнать рычаг, проверить натяжение. Мысли же крутились вокруг завтрашнего совета.

Боромир. Я недооценил его. Волхв понял то, чего я сам ещё до конца не осознал: я угрожаю не просто его авторитету — я угрожаю всей системе власти, построенной на страхе перед духами. Если люди начнут верить, что хорошее железо получается не от жертвоприношений, а от правильной температуры и марганцевых добавок; если они увидят, что гончарный круг работает лучше, чем молитвы духам глины; если они поймут, что арбалет бьёт дальше, чем заговорённый лук — тогда зачем им волхв?

Боромир защищал не просто свою должность. Он защищал целый мир, в котором вырос и которым правил. И ради этого он был готов убить.

Я взвёл тетиву, прицелился в стену. Щелчок. Тетива хлестнула по ложу. Механизм работал безупречно.

— Не спится? — раздался голос от входа.

Я обернулся. В дверях стоял Хорс. Чужак из Сизого Сокола, который тоже, видимо, не находил себе места. Его светлые глаза блестели в полумраке.

— Проверяю оружие, — ответил я. — Завтра совет. Боромир хочет принести меня в жертву духам.

— Я знаю. — Хорс вошёл и сел на корточки у очага. — Турбор рассказал. Это старая история, мальчик. Жрецы всегда боятся тех, кто несёт новое знание. У нас в роду тоже был свой Боромир. Он говорил, что длинные мечи — это святотатство, потому что настоящий воин должен биться только копьём. Когда мой брат выковал первый длинный меч, жрец объявил его проклятым. Мой брат ответил просто: он перерубил копьё жреца своим мечом. И спор закончился.

— У нас нет времени на такие споры, — сказал я. — Сигины будут здесь через четыре-пять дней.

— Знаю. Поэтому слушай. — Хорс подался вперёд. — Завтра на совете я скажу то, что должен сказать. Союз между нашими родами — это наше общее дело. Если твой волхв попытается его сорвать, я буду вынужден ответить. Но я не хочу, чтобы это выглядело так, будто чужак вмешивается в ваши внутренние распри. Поэтому я поддержу тебя, но говорить ты будешь сам.

— Я понимаю.

— И ещё. — Хорс вытащил из-за пазухи маленький кожаный мешочек и протянул мне. — Мой брат перед смертью сказал: «Найди того, кто делает странные вещи». Он говорил о блестящих бусинах, которые появились у Соснового Рода. Он велел передать это тому, кто их сделал. — Он высыпал на ладонь несколько маленьких, тускло блестящих кусочков. — Это самородная медь. Мой брат нашёл её у истоков Сизого озера. Он не успел сказать, зачем она нужна. Но я подумал, что ты знаешь.

Я взял кусочек самородной меди, повертел в пальцах. В свете масляного светильника металл блестел глубоким оранжево-розовым цветом. Медь. Самородная медь с примесями. Если здесь есть оловянные руды — а они должны быть где-то на северо-западе, в моренных отложениях — я смогу получить бронзу. А бронза — это не просто украшения. Это подшипники для механизмов. Втулки. Детали, которые нельзя сделать из железа и дерева.

— Твой брат передал мне сокровище, — сказал я. — Я не забуду этого.

Хорс кивнул и поднялся.

— Завтра будет трудный день, — сказал он на прощание. — Постарайся выжить.

Совет начался в полдень.

В длинном доме старейшины собрались все, кто имел право голоса: Турбор и его ближние воины, Боромир с учениками, Волк с друзьями-охотниками, старейшие женщины рода, включая Раду и Кремену, и я — впервые допущенный не как «сын старейшины», а как самостоятельный участник. У стены стоял Хорс с двумя воинами Сизого Сокола — гости, но не чужие. Отдельно, у самого входа, сгрудились мои союзники: Смеян, Вышата, Лада, Бел, Рута и ещё несколько человек, которым я успел помочь за эти дни.

Боромир заговорил первым. Он вышел в центр круга, опираясь на ритуальный посох, и его голос разнёсся под закопчёнными сводами:

— Род Лебедя в опасности! С востока идёт враг, какого мы не видели со времён наших прадедов. Дымы горят над селениями. Кровь льётся на землю, взывая к духам. И духи отвечают! Они говорят: чужая тень поселилась среди нас! — Его палец указал прямо на меня. — Вот он! Тот, кто называет себя Зоряном, но говорит не как Зорян. Тот, кто лепит странные вещи из глины и называет их «тиглями». Тот, кто сыплет в печь камни и говорит, что они делают железо лучше! Духи Нижнего мира говорят его устами, и пока он жив, беды будут преследовать нас!

По толпе прошёл ропот. Люди смотрели на меня, и я видел в их глазах смесь страха и сомнения.

Турбор поднял руку, призывая к тишине.

— Ты выдвинул обвинение, Боромир. По обычаю, обвиняемый имеет право ответить.

Я вышел в круг. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышат все. Но голос, когда я заговорил, звучал ровно:

— Боромир говорит, что я чужая тень. Что я принёс беду. Но разве я позвал сигинов? Разве я насылал их стрелы на Медвежий ручей? Они шли сюда задолго до того, как я заболел лихорадкой. Вспомните: ещё прошлой осенью пропадали охотники у восточных болот. Ещё зимой находили следы чужих костров. Боромир знает это, но ему легче обвинить одного мальчика, чем признать, что его молитвы не остановили врага. — Я обвёл глазами собрание. — Я не колдун. Я не дух. Я просто делаю то, чему научился у самой природы. Вот, смотрите.

Я взял из угла завёрнутый в холстину арбалет и вышел с ним в центр. По рядам прошёл шелест: что это? оружие? но какой странный лук…

— Это арбалет. Новое оружие, которое я сделал по велению рассудка, а не духов. Оно стреляет дальше и пробивает лучше, чем любой лук, который был у нас раньше. Я не прошу верить мне на слово. Пусть любой воин проверит.

Волк выступил вперёд.

— Я проверю. — Он взял арбалет из моих рук, взвесил, усмехнулся. — И если эта игрушка не сработает, ты больше ничего не скажешь, калека.

Мы вышли наружу. У стены городища уже была установлена мишень — толстый деревянный щит, усиленный двойным слоем кожи, точно такой, какими, по словам Бела, прикрывались сигинские всадники. Расстояние — тридцать шагов.

Волк вложил болт в желоб, взвёл тетиву — на удивление легко, без привычного для лука напряжения, — прицелился и спустил крючок.

Раздался резкий, хлёсткий звук. Болт ударил в щит с такой силой, что тот покачнулся. Волк подошёл ближе, и его лицо изменилось. Я видел это с того места, где стоял: болт пробил кожу, пробил дерево и вышел с обратной стороны на добрую ладонь. Даже римский дротик, пущенный сильной рукой, не всегда достигал такого результата.

— Ещё раз, — сказал Волк.

Он выстрелил снова. И снова. Три болта — три сквозных пробоины. Толпа, поначалу насторожённая, теперь гудела удивлённо и одобрительно.

— Это сделано здесь, — сказал я, когда Волк закончил. — В этой кузнице. Из нашего железа. Смеян обжёг глиняные части, Вышата выточил ложе, Лада скрутила тетиву из оленьих жил. Ни один дух не помогал нам. Только наши собственные руки и головы.

Я обвёл глазами толпу.

— Сейчас у нас есть один такой арбалет. Через три дня будет десять. Через пять — двадцать. Каждая женщина, каждый старик, каждый, кто не может натянуть боевой лук, сможет стрелять из него и убивать врагов на расстоянии, которое им даже не снилось. А теперь спросите себя: похоже ли это на козни злых духов — дать слабым оружие против сильных? Дать роду шанс выжить?

Толпа молчала. Потом вперёд выступила Кремена, старая знахарка.

— Я помню Зоряна с тех пор, как он родился, — произнесла она. — Он был слаб и часто болел, но он никогда не желал зла никому. И теперь, после болезни, он делает странные вещи, но все они — для пользы. Его мазь от кашля помогла моему внуку. Его бусины принесли нам припасы. Его железо — лучшее, что я видела за всю жизнь. Если это злой дух, то пусть все духи будут такими же злыми.

По толпе прошёл смех, и напряжение немного спало. Боромир, стоявший в стороне, молчал, но его лицо было белее мела. Он видел, как тает его влияние. Как люди, ещё утром готовые слушать его, теперь перешёптываются и кивают в мою сторону.

И тут заговорил Хорс.

— Я чужак, — сказал он, и его низкий голос заставил всех замолчать. — Я не знаю ваших обычаев и не могу судить, кто прав в споре жреца и мастера. Но я знаю одно: через четыре дня сюда придут сигины. У меня тридцать два воина. У вас — около пятидесяти. Порознь мы умрём. Вместе у нас есть шанс. Если вы сейчас убьёте того, кто делает ваше оружие лучшим, — вы убьёте и этот шанс. И тогда ваши духи вам не помогут.

Он замолчал и отошёл обратно к стене. Тишина стояла такая, что было слышно, как потрескивают дрова в очаге.

Турбор поднялся.

— Я предлагаю решить голосованием. Три вопроса: первое — заключить ли нам военный союз с Родом Сизого Сокола перед лицом общей угрозы? Второе — признать ли Зоряна не колдуном и не духовидцем, а мастером, чьи знания приносят пользу роду? И третье — оставить ли жертвоприношение, которого требует Боромир, или отложить до того дня, когда минует угроза?

Голосование было простым: каждый, имеющий право голоса, выходил в круг и бросал в деревянную чашу либо белый камешек — «за», либо чёрный — «против». Первым голосовал Турбор. За ним — Боромир, который демонстративно бросил три чёрных камня подряд. За ним — Волк, и я видел, как он колебался. Рука потянулась к чёрным камешкам, но потом, бросив взгляд на арбалет, всё ещё лежавший на столе, он бросил один белый и два чёрных. За союз — но против меня.

Дальше пошли остальные. Мои союзники бросали белые камни. Охотники и воины старой гвардии колебались — некоторые советовались с жёнами, стоявшими у стен. Когда черёд дошёл до Лады, она, не раздумывая, бросила три белых камня и посмотрела прямо в глаза Боромиру. Смеян, запинаясь от смущения, сделал то же самое. Вышата, угрюмый плотник, молча бухнул свои камни в чашу — три белых. Рада подошла последней. Я видел, как она сжимала в руке камни, как дрожали её пальцы, и когда она бросила три белых, у неё по щекам потекли слёзы.

Турбор поднял чашу и высыпал камни на расстеленную шкуру. Повисла пауза. Все, кто умел считать, шевелили губами. Остальные ждали.

Мы победили.

Союз — двадцатью голосами против четырнадцати. Моя жизнь — двадцатью тремя против одиннадцати. Жертвоприношение — отклонено, перенесено «до окончания военных действий».

Боромир выслушал результат молча. Потом развернулся и вышел из дома, ни на кого не глядя. Волк, стоявший у стены, смотрел на меня с выражением, которое я не мог до конца разгадать. Не ярость. Не обида. Что-то другое, более сложное. Он вышел следом за Боромиром, и это мне не понравилось.

Когда совет закончился и люди стали расходиться, ко мне подошёл Турбор.

— Ты выиграл, — сказал он. — Но будь осторожен. Человек, которому нечего терять, опасен. А Боромиру теперь нечего терять.

— Я знаю, отец.

— И ещё. — Он положил руку мне на плечо. — Волк ушёл с Боромиром. Я не знаю, о чём они говорят, но мне это не нравится.

Я кивнул. Завтра предстояло сделать главное — превратить один арбалет в десять, наладить литьё стали в тиглях, раздать оружие союзникам. Но сейчас, на короткий миг, можно было просто выдохнуть.

Я вышел под открытое небо. Солнце клонилось к закату, птицы пели в лесу, и впервые за всё время в этом чужом мире я почувствовал: у нас есть шанс.