Глава 7 · Первая кровь

Зимобор вернулся на шестой день моего пребывания в новом теле — за три дня до ожидаемого подхода основных сил сигинов.

Он появился так же бесшумно, как и в первый раз: просто выступил из утреннего тумана у южных ворот, когда дозорный Бел едва не выпустил в него стрелу. Тетива уже была натянута, и только окрик Турбора, наблюдавшего за стеной, остановил выстрел. Бел опустил лук, вытирая холодный пот со лба. За спиной следопыта висел тощий заплечный мешок, на поясе добавился новый нож — сигинский, с характерной наборной рукоятью из разноцветной кожи, — а левую скулу пересекала свежая царапина, уже подёрнутая коростой.

— Где ты взял этот нож? — спросил я, когда Зимобор проходил мимо.

— У одного сигина, — ответил он, не оборачиваясь. — Он больше не жалуется.

— Собирай совет, — бросил он мне через плечо. — У меня новости. Плохие и очень плохие.

Через полчаса в доме Турбора собрались те, кто теперь составлял военное ядро рода: сам старейшина, Хорс с двумя старшими воинами Сизого Сокола, Волк (мрачный, но присутствующий), Бел, Рута и я. Боромира не позвали — формально потому, что совет был военным, а не духовным. На самом деле Турбор просто не хотел давать волхву лишний повод для интриг. Хватит и того, что он нашёптывал людям за нашими спинами.

Зимобор расстелил на земляном полу кусок бересты и принялся чертить углём. Его карта была грубой, но точной — река, излучина, брод, лес, болота, отмечены стоянки и направление движения. Пальцы следопыта двигались быстро, уверенно, и я в очередной раз поразился его способности запоминать местность в мельчайших деталях.

— Я шёл за ними четыре дня, — начал он. Голос следопыта звучал монотонно, как всегда, но в нём появилась новая, тревожная нота. — Сначала думал, что это один отряд. Тот, что жёг Медвежий ручей. Но на второй день, у Гнилого болота, я нашёл следы второго.

— Второго? — переспросил я. — Откуда они идут?

— С севера, в обход трясин. Там, где кончаются гати. Они знают местность, Зорян. Не так хорошо, как мы, но знают. Кто-то ведёт их. И на третий день, уже у Старой Гряды, я увидел третий отряд. Самый маленький, но самый быстрый.

— Три отряда? — Хорс подался вперёд, уперев ладони в стол. — Это не набег. Это полноценное вторжение. Сколько всего?

— В первом — около трёх десятков всадников. Во втором — примерно столько же. В третьем, который ближе всех, — два десятка, но при них повозки и пешие. Похоже, передовой разъезд. Идут налегке, без обоза. И ещё кое-что. — Зимобор помедлил. — С ними пленные. Много пленных. В основном женщины и подростки. Их гонят пешком, связанными.

— Итого до восьмидесяти воинов, — подвёл итог Турбор, и его голос прозвучал тяжело, как камень, брошенный в воду. — Против наших пятидесяти и тридцати двух Хорса. Если считать всех мужчин, способных держать оружие, включая тех, кто ещё не оправился от ран.

— Восемьдесят два, если точно, — уточнил Зимобор. — Я считал следы у водопоя. Но не все они здесь одновременно. Первый и второй отряды идут медленно, жгут селения, собирают добычу, насилуют и убивают. Третий — быстрее. Вот он. — Он ткнул пальцем в точку на своей карте. — Здесь, у Сухой Балки. В дне пути отсюда. Двадцать всадников, пять повозок, десяток заводных лошадей и пленные. Они не ждут нападения. Считают, что здесь, в лесах, никто не посмеет на них напасть. Смеются у костров. Поют свои песни.

— Что за песни? — спросил Волк неожиданно.

— Про степь, про коней, про смерть врагов. Я подползал близко, слышал. — Зимобор пожал плечами. — Обычные военные песни. Только мелодия чужая.

Повисла тишина. Все переглядывались. Двадцать всадников — это не орда, это уже конкретная, осязаемая угроза. И одновременно — возможность.

— Если мы ударим первыми, — медленно произнёс Хорс, разглядывая карту, — мы сможем уничтожить их до того, как подойдут основные силы. Это даст нам время. И оружие. У сигинов хорошие луки, хорошие мечи. Я видел их работу. Если мы захватим их арсенал…

— Если, — перебил Волк, отрываясь от косяка. — А если нас перебьют в поле? У них составные луки, Зимобор сам сказал. У них кони быстрее наших, приученные к бою. Мы выйдем из-за стен — и поляжем под стрелами, как трава под косой. Красиво и бесполезно.

— Поэтому мы не будем выходить в поле, — сказал я.

Все повернулись ко мне. Я склонился над берестой Зимобора и ткнул пальцем в точку у Сухой Балки, чувствуя, как внутри поднимается холодная, расчётливая уверенность.

— Вот здесь. Зимобор говорит: они не ждут нападения. Они уверены, что мы будем сидеть за стенами. Что мы боимся. Что мы — дикари, которые не умеют воевать иначе, как стенка на стенку. Значит, фактор неожиданности — наш. Мы ударим ночью. Когда они будут спать.

— Ночью? — Волк усмехнулся, но в его усмешке не было прежней издёвки, скорее — сомнение. — Ты когда-нибудь воевал ночью, калека? В темноте своих от чужих не отличишь, перебьём друг друга.

— Поэтому мы не пойдём в рукопашную, — ответил я спокойно. — Мы используем арбалеты.

Я взял один из готовых арбалетов — за последние два дня Вышата и Смеян сделали уже восемь штук, работая без сна, сбивая пальцы в кровь, — и показал собравшимся.

— Арбалет стреляет тише лука. У него нет певучей тетивы, которую слышно за полсотни шагов и которая предупреждает врага. Только сухой щелчок. Мы подберёмся к лагерю сигинов со стороны леса, заляжем в кустах и дадим залп. Два десятка болтов из темноты — и половина их воинов будет мертва или ранена, прежде чем они поймут, что случилось. Они даже не увидят, откуда стреляли. Потом — второй залп, пока они будут метаться. А когда они кинутся в лес, думая, что нас мало, их встретят копейщики Хорса.

— А если они не кинутся? — спросил Хорс, и в его глазах был интерес. — Если запалят огни и займут круговую оборону, как делали бы мои воины?

— Тогда мы отходим, — сказал я. — У нас всё равно будет преимущество: мы убьём часть из них, захватим их оружие, и они потеряют время. Главное — не дать им соединиться с остальными отрядами. Если они потеряют передовой разъезд, основные силы пойдут вслепую.

Турбор долго молчал, разглядывая карту Зимобора. Потом поднял глаза на меня.

— Ты уверен в своём оружии? В этих… арбалетах?

— Уверен. Я испытал каждый лично. С пятидесяти шагов болт пробивает кожаный доспех. С тридцати — доску в палец толщиной. А мы будем стрелять с двадцати.

— Тогда идём. — Он повернулся к Волку. — Бери десяток лучших воинов. Не охотников — бойцов. Тех, кто не дрогнет в ночном бою. Пойдёшь с нами.

Волк скрипнул зубами, но кивнул. Отказаться значило показать трусость перед чужаками, а этого он позволить себе не мог.

— Хорс, — продолжил Турбор, — твои люди пойдут?

— Два десятка, — ответил воин, выпрямляясь. — Остальные пусть охраняют ваше городище. Если мы не вернёмся, они помогут вашим женщинам и детям уйти в леса. У нас есть запасные тропы.

— Мы вернёмся, — сказал я.

— Откуда такая уверенность, духовидец? — спросил Хорс негромко.

— Потому что я знаю то, чего не знают они. А они не знают ничего.

План начал обретать плоть.

Выступили в сумерках.

Отряд собрался у южных ворот: двадцать два человека. Десяток Волка — опытные охотники и воины, вооружённые копьями и топорами, в новых стёганых доспехах, которые мы успели сделать. Два десятка Хорса — одиннадцать человек с длинными мечами, остальные с луками. И мы с Турбором — руководство. Мне выдали арбалет, который я сам же и сделал, и колчан с двенадцатью болтами. Короткий железный наконечник, выкованный Твердом, древко из выдержанного ясеня, оперение из утиных перьев — грубо, но эффективно.

— Ты уверен, что пойдёшь? — спросил Турбор, когда я проверил натяжение тетивы. — Ты не воин. Твоя нога…

— Я не побегу в атаку. Я буду стрелять из леса. С остальными. Моя нога мне не помешает.

— Дело не в ноге. Если тебя убьют, кто будет делать арбалеты? Кто будет придумывать новое оружие? Ты нужен здесь, а не там.

Я посмотрел на него и сказал то, что думал:

— Если я не пойду, они не поверят. Волк не поверит. Хорс не поверит. Они скажут: духовидец посылает людей умирать, а сам прячется за стенами. Я должен быть там. Чтобы они видели: я рискую тем же, чем и они.

Турбор посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не сказал. Только положил руку на плечо и сжал — сильно, до боли. И я понял: он согласен.

Зимобор повёл нас лесом — не по тропам, а звериными тропками, через овраги и буреломы. Мы шли молча, без огня, без лишних звуков. Даже Волк, к моему удивлению, не издавал ни звука — охотничья привычка взяла своё. Дважды Зимобор останавливал колонну и уходил в темноту — проверять, нет ли засады. Возвращался, кивал, и мы двигались дальше. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но никто не жаловался.

— Как ты вообще ориентируешься в такой темноте? — спросил я шёпотом у Зимобора, когда он в очередной раз вернулся из разведки.

— По запаху, — ответил он так же тихо. — У сигинов другая еда. От них пахнет кислым молоком и бараньим жиром. Наши пахнут дымом и рыбой. Я чую их за триста шагов.

— А если ветер переменится?

— Тогда я почую их с другой стороны. Ветер не обманешь.

К полуночи вышли к Сухой Балке.

Это была глубокая промоина в известняковых породах — старое русло ручья, давно пересохшее и заросшее густым кустарником. Сигины выбрали место грамотно: балка прикрывала лагерь от ветра, рядом был родник, а подходы хорошо просматривались. Но у них был один недостаток. Они были уверены в своей безопасности.

Их лагерь мерцал в темноте россыпью костров. Я насчитал пять больших огней, десяток шатров из кожи, повозки, составленные кругом. Лошади стреножены у воды, отдельно — загон для пленников: несколько фигур, лежащих прямо на земле, связанных одной верёвкой. Дозорных я заметил только двух: один сидел у главного костра, клевал носом, второй прохаживался вдоль повозок, но без особого усердия.

— Их меньше двадцати, — прошептал Зимобор, подползая ближе. — Я насчитал семнадцать воинов. Ещё несколько, наверное, в шатрах. И пленные — человек десять, у повозок. Они лежат, я не могу понять, живы ли.

— Пленных не трогать, — приказал Турбор. — Если начнётся резня, им конец. Первым делом — лучники, потом — командиры.

Я распределил стрелков. У нас было восемь арбалетов — по одному на каждого из моих обученных добровольцев, включая Бела, Руту и пятерых охотников, которых я тренировал последние дни. Плюс четверо лучников Хорса. Всего двенадцать стрелков. Я расставил их цепью вдоль опушки, на расстоянии пяти шагов друг от друга.

— Первый залп — по тем, кто у костров, — повторил я шёпотом. — Второй — по тем, кто выскочит из шатров. Стреляйте прицельно, не торопясь. Арбалет долго перезаряжать, у вас будет время подумать, пока вы крутите рычаг. Каждый болт должен найти цель.

— А если я промахнусь? — спросил один из охотников, молодой парень по имени Тур.

— Тогда цель найдёт тебя, — ответил за меня Волк. — Не мажь.

Я лёг за поваленным деревом, упёр арбалет в развилку ветвей и прицелился. Дозорный у костра сидел ко мне лицом. Молодой парень, почти мальчишка, с редкой бородкой и в войлочной шапке, загнутой назад. Сейчас он что-то рассказывал второму дозорному, размахивая обглоданной костью. Смеялся. Обычный парень. Чей-то сын. Может быть, чей-то брат.

Я вспомнил рассказ Хорса о его брате, убитом в первой стычке с кочевниками. Вспомнил дымы над Медвежьим ручьём. Вспомнил тела, оставленные воронам.

И нажал на спуск.

Щелчок. Ещё один. Ещё. Восемь арбалетов ударили почти одновременно, с небольшим разбросом по времени. Четыре лука добавили свои стрелы мгновением позже. Болт, выпущенный мной, попал дозорному точно в грудь, пробив кожаный доспех насквозь. Он даже не вскрикнул — просто опрокинулся на спину, раскинув руки, и замер.

Второй дозорный закричал — высоко, пронзительно — и бросился к шатрам, но через три шага упал, пронзённый двумя стрелами. Одна попала в бедро, вторая — в шею.

Лагерь взорвался. Сигины выскакивали из шатров, хватали оружие, метались между кострами, не понимая, откуда нападение. Кто-то кричал на чужом языке — гортанном, быстром, отрывистом. Я разобрал только одно слово, повторяющееся снова и снова: «Канга». Имя их вождя. Они звали его.

Второй залп лёг кучно — ещё трое или четверо упали. Один сигин, полуодетый, с мечом в руке, попытался поджечь факел, но стрела Руты пробила ему предплечье, и факел упал в грязь. Кто-то завопил, кто-то пытался седлать лошадей, но обезумевшие от шума кони рвали поводья и не давались в руки.

— Копейщики, пошли! — скомандовал Хорс.

Воины Сизого Сокола и десяток Волка выступили из леса. Они двигались быстро, но без суеты, клином, как учил их Хорс. Длинные мечи и топоры блеснули в свете костров. И тут случилось то, чего я боялся.

Из-за повозок выскочили сигинские лучники — те, что успели вооружиться и занять оборону. Их составные луки запели свою смертоносную песнь — высокий, звенящий звук, не похожий на простой лук. Один из воинов Хорса упал, пронзённый стрелой в шею. Он даже не вскрикнул — просто рухнул лицом в траву. Второй закричал, схватившись за плечо.

— Щиты! — заорал Хорс. — Поднять щиты! Клин, держать клин!

Я перезарядил арбалет — рычаг, паз, тетива. Пальцы двигались сами, как будто я делал это сотни раз. Болт вошёл в плечо лучника, он выронил лук, покачнулся и скрылся за повозкой. Справа Бел и Рута синхронно дали залп по другому стрелку. Две стрелы — одна в грудь, одна в живот. Он упал.

— Хороший выстрел! — крикнула Рута Белу.

— Учись, пока я жив! — ответил он.

Бой длился, наверное, четверть часа. Но мне он показался бесконечным. Каждый миг растягивался, как смола. Я стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Пот заливал глаза. В ушах стоял звон.

Когда последний сигинский воин упал, а остальные — трое или четверо — бежали в темноту, бросив лошадей, я медленно поднялся из-за дерева. Ноги дрожали. Руки тряслись. Во рту стоял металлический привкус. Я упёрся ладонью в шершавый ствол и несколько секунд просто дышал.

Я только что убил человека. Может, двух. Я не знал точно. Но я знал другое: если бы не мы, они убили бы нас. Всех. Женщин, детей, стариков. Так работала эта эпоха, и мне придётся привыкнуть.

Лагерь догорал. Тела сигинов — двенадцать убитых, включая тех, кого мы нашли в шатрах, — оттаскивали к балке. Троих раненых пленников, которых удалось отбить — двое мужчин из Соснового Рода и одна женщина из Детей Филина, — поили водой и укутывали в плащи. Женщина плакала, мужчины молчали. Один из них, седой охотник, сказал только: «Я знал, что вы придёте. Знал». И отвернулся.

Своих потерь было пятеро: двое из воинов Хорса убиты стрелами, один из охотников Волка ранен в ногу, но будет жить — Кремена уже накладывала повязку, — и ещё двое легкораненых. Хорс стоял над своими павшими, склонив голову. Его губы шевелились — он читал молитву духам предков.

— Как их звали? — спросил я, подойдя.

— Этот — Горислав, — ответил Хорс, не поднимая глаз. — А этот — Братослав. Братья. Моя родня по матери. Один двадцать зим прожил, другой — восемнадцать. Спроси меня завтра, и я расскажу тебе, как они охотились на медведя в одиночку. А сейчас — не спрашивай.

Я кивнул и отошёл. Я понимал его. Сегодня мы победили, но победа пахла кровью.

Трофеи превзошли ожидания. Два десятка составных луков — тех самых, что наводили ужас на местные племена. Три колчана стрел с бронебойными наконечниками. Пять длинных мечей римского образца — видимо, захваченных где-то на юге. Два кожаных доспеха, усиленных железными пластинами. Пять лошадей — низкорослых, мохнатых, но выносливых. И две повозки с припасами: сушёное мясо, зерно, мотки цветной шерсти, несколько глиняных сосудов с маслом и солью.

— Смотри, — сказал Зимобор, подходя ко мне, когда я осматривал повозку вождя — ту, что побольше и с шатром из крашеной кожи. — Вот это они везли с собой.

Под ворохом шкур лежал небольшой бронзовый сосуд, явно не сигинской работы — слишком тонкая чеканка, меандровый орнамент, греческая или римская вещь. А в сосуде — комочки тёмной, маслянистой субстанции, которую я сначала принял за загустевший жир. Но запах… Запах был другим. Резким, земляным, с каким-то неуловимым оттенком.

— Что это такое? — спросил Турбор, подходя сзади.

Я поднёс комочек к факелу. Пламя лизнуло край — и вещество вспыхнуло ярким, почти белым огнём с лёгким голубоватым отливом. Даже камень под ним начал чернеть. Я едва не выронил факел.

— Нефть, — выдохнул я. — Сырая нефть.

— Жидкий огонь, — пробормотал Турбор, глядя на горящий комочек. — Я слышал о таком. Говорят, на юге есть места, где земля сама горит.

— Это не магия. Это просто горючая смесь. — Я осторожно отложил комочек в сторону и посмотрел на старейшину. — То, что поможет нам выиграть войну.

Я не врал. Примитивная сырая нефть, которую сигины, вероятно, использовали для смазки или для факелов, могла стать моим главным оружием. Смешанная со смолой и серой, она даст зажигательную смесь, способную гореть даже на воде. А если поместить её в глиняный горшок, обмотанный просмолённой паклей…

— Клеон! — позвал я. Греческий врач, который тоже участвовал в вылазке, подошёл. — Ты знаешь, что это?

— Нефть, — сказал он, беря комочек и разглядывая его. — В Александрии её продают как лекарство для кожи. Но я слышал, что её можно использовать для огня. Говорят, персы делают так: смешивают с известью и серой, и получается огонь, который нельзя потушить водой.

— «Греческий огонь», — прошептал я. — Ты знаешь пропорции?

— Нет. Но я могу попробовать вычислить.

— Вычисляй. Это важнее всего сейчас.

В моей голове уже рождался чертёж. Примитивная зажигательная граната. Пятый век не знал греческого огня — он появится только через двести лет в Византии. Но я знал его состав. Нефть, известь, сера, смола. И стеклянный флакон, чтобы смесь не испортилась.

— Ты опять что-то придумал? — спросила Рута, проходя мимо с охапкой трофейного оружия.

— Да, — ответил я. — Но об этом позже. Сначала — домой.

Когда мы двинулись обратно к городищу, раннее солнце уже золотило верхушки сосен. Мы шли медленнее, чем на марше: везли раненых, пленников, трофеи. Лошади, которых мы захватили, тянули повозки, нагруженные доверху. Настроение было мрачно-приподнятым. Мы победили, но заплатили кровью.

Волк шёл впереди своего десятка и молчал. Я несколько раз ловил на себе его взгляд — тяжёлый, оценивающий. Он видел арбалеты в деле. Он видел, как мы, не выходя из леса, перебили половину врага до того, как воины сошлись в ближнем бою. И что-то в нём изменилось. Не знаю, в лучшую сторону или в худшую.

Когда до городища оставалось с полверсты, Волк вдруг поравнялся со мной. Его воины чуть отстали, давая нам говорить.

— Твоя игрушка сработала, — сказал он негромко, чтобы никто не слышал. — Я не ждал этого. Думал, ты убежишь при первом выстреле.

— Спасибо, — ответил я осторожно. Похвала от Волка была такой же неожиданной, как снег в июле.

— Не благодари. — Он помолчал. — Ты выиграл битву. Но войну выигрывают не только стрелами. Не только оружием.

— О чём ты? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Боромир был прав, — сказал Волк и посмотрел на меня в упор. — Ты не Зорян. Тот Зорян, мой сводный брат, умер бы от страха, увидев кровь. Он боялся даже забивать скот. А ты стрелял и не дрогнул. Ты смотрел, как умирают люди, и не отводил глаз. Кто ты такой, калека? Кто ты на самом деле?

Я выдержал его взгляд.

— Тот, кто хочет, чтобы этот род выжил. Не важно, под каким именем. Назови меня духовидцем, назови чужаком, назови как хочешь. Но я хочу того же, чего и ты: чтобы наши люди жили. Чтобы они не боялись дымов над лесом. Чтобы дети вырастали, а старики умирали своей смертью.

Волк долго молчал. Потом кивнул — коротко, как будто через силу.

— Может быть. Посмотрим, что ты скажешь, когда придётся драться не из леса, а в поле. Когда стрелы будут свистеть с обеих сторон, а не только с нашей. Тогда и узнаем, кто ты такой.

Он ускорил шаг и ушёл вперёд. Но я заметил: когда мы вошли в ворота, он первым рассказал о ночном бое тем, кто нас встречал. И рассказал честно — не умаляя моей роли. Лада, слушая его, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было облегчение.

Это было начало. Ещё не примирение. Но перемирие. Временное, хрупкое, как первый лёд на реке.

Я знал, что Боромир не простит. Что его тень всё ещё стоит за спиной Волка. Что впереди главные силы сигинов — шесть десятков всадников, и они будут здесь через два дня.

Но сейчас, глядя на трофейные луки, на повозки с нефтью, на оживлённые лица людей, на Ладу, которая спешила ко мне сквозь толпу, я впервые за всё время поверил: мы можем выстоять.