20.1. Она того стоила?

— У меня нет сил повторять все, что я вещал сейчас команде. Считай, тебе повезло. Да и что толку перед вами распинаться? — небрежно отмахивается. — Идиоты — и есть идиоты.

Тренер проводит ладонью по лицу и устало заваливается в кресло. Его взгляд упирается в меня, и на лице появляется осуждающая ухмылка.

— Простите, тренер, — бубню себе под нос, — сегодня я не в форме.

— Ну почему же. Ты перевернул околохоккейный мир, Самсонов, с самого утра ваше ночное выступление обсуждают где только можно и нельзя.

Он щелкает по клавиатуре ноутбука.

— Ну вот, красота. Погляди. «Это хулиганство, то есть грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу», — читает он, по всей видимости, какую-то статью. — Полюбуйся.

Тренер молча разворачивает ко мне экран ноутбука. Я знаю, что пожалею об этом, но все равно делаю шаг и смотрю кричащий заголовок, а следом ублюдское описание подробностей. Которые местами преувеличены, разумеется.

«Насилие в спорте НЕДОПУСТИМО» — гласит одна из строк, что мгновенно выводит меня из себя.

Сжимаю челюсти и резко отстраняюсь от ноутбука.

— Но это было за пределами арены…

Александр Эдмундович поднимает палец.

— Вот именно, Самсонов. Драки в хоккее — это одно. Их могут не одобрять, но порой они неизбежны. Никуда не деться от стычек на льду. Я понимаю это как никто другой. Кулачный бой — часть хоккея, когда-то и я был молодым и горячим, сам не раз начинал конфликты. Но есть разница, Глеб, между дракой на льду и за его пределами. И я думал, тебе об этом известно.

— Александр Эдмундович…

— Я не договорил, — строго обрывает он меня. — К твоему сожалению, да и к моему, что уж тут скрывать, ты лучший нападающий «Адмирала», этого не отнять, но я вынужден отстранить тебя от участия в этом сезоне…

— Нет! — рявкаю я, чувствуя, как в груди образуется дыра. — Нет, тренер! Что за хрень! Вы не…

Я делаю шаг, но он одним только взглядом заставляет меня остановиться.

Проведя ладонью по волосам, сжимаю их на затылке с такой силой, что кожу головы жжет.

— Вы не можете меня отстранить. Я…

— Могу, парень, — перебивает меня басом. — И мне придется это сделать.

Фыркнув, начинаю нервно мельтешить по кабинету. Меня трясет. Сука. Всего трясет, и я с трудом сдерживаю эмоции.

Останавливаюсь и взмахиваю руками.

— Да как? Как вы можете меня отстранить на весь сезон?! Что за бред?

— Ты должен винить только себя! — тренер нарочито громко тычет пальцем в стол, а потом направляет его на меня: — Но подвел ты не только себя, Глеб. Возможно, даже хорошо, что я не добрался до тебя первым. Клянусь, придушил бы. — Еще один. — Ты хоть понимаешь, какой скандал вышел? И раздул его ты! А по шапке получил больше всех я! Что я должен был ответить вице-президенту? Что я настолько хреновый тренер, который не может объяснить своей команде элементарные вещи?!

— Да! Я знаю, я накосячил… знаю!

— Накосячил?! — он повышает тон. — Нам грозит штраф в размере трех миллионов рублей! А как тебе такое? А? Как тебе предупреждение о возможном исключении команды из состава участников чемпионата КХЛ? Ты как парням в глаза смотреть будешь?! Хотя они не лучше, такие же имбецилы с мышцами! Шли бы на бокс, там ваши отбитые мозги можно было бы оправдать!

Сердце выламывает ребра. Я трясу коленом как пациент неврологического отделения.

— Александр Эдмундович! Я виноват, знаю, блядь, пиздец как виноват, и я жалею о своем поступке, но все исправлю, обещаю! Я поговорю с вице-президентом… Я поеду в Питер и договорюсь о встрече с Салаховым… я… Черт возьми, я принесу извинения публично, оплачу моральный и физический ущерб…

— Ты сломал пальцы их лучшему нападающему и два ребра! Он как минимум на пару месяцев выпадает из спорта. Минимум! Твои извинения и деньги никому на хрен не нужны.

Я хлопаю ладонями по столу тренера.

— Да как не нужны-то?! Они же сами просили три ляма… я дам больше, я все отдам… — отшатываюсь от него. — Да кто я буду без хоккея?! Как… Это же вся… это вся моя жизнь!

Впиваюсь пальцами в волосы и сажусь на корточки. Пытаюсь отдышаться. Легкие горят. Башка гудит. Скалюсь, шипя сквозь зубы. Черт, черт, черт…

— Единственное условие, которое они выдвинули, если мы хотим избежать всех вышеперечисленных проблем и не разжигать этот конфликт дальше, — твоя дисквалификация.

Я сдавленно выдыхаю. Медленно поднимаюсь и, уперев руки в бока, запрокидываю голову.

— Ну конечно, блядь! Они только того и хотят, чтобы вы убрали лучшего!

Тренер бьет кулаком по столу и подрывается так, что кресло откатывается.

— А ты вложил им в руки эту возможность! Ты! — тычет в меня пальцем, краснея от крика. — И, кроме себя, тебе винить некого! Потому что я не буду жертвовать всей командой! Своей карьерой! Да под угрозой авторитет целого клуба! А устроил все это ты, Глеб, тебе и отвечать. — Тренер нервно проводит пятерней по волосам с проседью. Прочищает горло и добавляет спокойней: — Пора уже научиться брать ответственность за свои поступки.

— Вы совершаете ошибку…

Тренер мечет в меня гневный взгляд.

— Скажи спасибо, что я договорился о временной дисквалификации, потому что они были намерены лишить тебя лицензии профессионального хоккеиста. Поверь, я выбил лучшие условия.

— Лучшие, — давлюсь удушливым смешком.

В груди такое ощущение, будто там месиво из органов. Так давит все, что сдохнуть охота.

— Да, лучшие. Или ты предпочтешь, чтобы твою команду таскали в прокуратуру? Завели дело за хулиганство?! Давай! Вперед! Станем первым российским клубом, который за пьяный дебош понесет уголовное наказание, минимальный срок — сто часов общественных работ. Максимальный — лишение свободы на год! Выбирай!

Я тяжело сглатываю. Опускаю голову и прикрываю глаза. Бред. Какой же бред…

Втягиваю носом воздух и снова смотрю на Александра Эдмундовича.

— Дайте мне время. Я все исправлю.

Тренер опускается в кресло. Смотрит на меня с какой-то жалостью.

— Я больше не могу давать тебе поблажек, Глеб. Слишком много ты поставил на кон. Свободен.

Я с минуту стою, беспомощно сжимая и разжимая кулаки, пыхчу от бессилия, от невозможности что-либо изменить, а потом разворачиваюсь, распахиваю дверь, но замираю от вопроса, брошенного в спину:

— Надеюсь, она того стоила?

Я с трудом дышу, задавая себе тот же вопрос.

Стоила ли она моей карьеры? Конечно же, нет.