Эпизод два. Роковая ночь

Карета мерно покачивалась на рессорах, увозя их прочь от душного блеска королевского дворца. Аса сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мерно проплывают за ним тёмные силуэты придорожных сосен, выхваченные из мрака масляными фонарями.

Было скучно.

Она должна была бы чувствовать восторг, упоение, благоговение. В конце концов, она впервые в жизни присутствовала на королевском балу. Мать потратила целый месяц, чтобы сшить им с Тайми восхитительные платья из дорогого шелка, потому что герцогиня Дельрини не могла допустить, чтобы ее дочери выглядели дурнушками. Отец, обычно такой суровый, весь вечер смотрел на неё с непривычной, почти растерянной гордостью. А она…

Она перебирала в памяти лица, мелькавшие в бальном зале. Герцоги, графы, министры. Все они, наряженные в парчу и бархат, сияющие драгоценностями, говорящие высокопарными, пустыми фразами, казались ей… картонными. Игрушечными. Как солдатики в оловянном войске, которые не умеют ни драться, ни выть на луну.

«Скучные», — подумала Аса.

Король тоже разочаровал. Вместо могучего воина, чей голос гремит над полем боя, она увидела сутулого, усталого мужчину с мешками под глазами и кислой улыбкой. Он обменивался любезностями с её отцом, рассеянно поглаживая свою тощую бородку. И в нём не было ни капли той древней, суровой силы, о которой слагали легенды.

«И это — король?» — мысль была почти кощунственной, и Аса, покосившись на мать, сидевшую напротив и задремавшую от укачивания, спрятала её подальше, в самую глубину.

Отец, Берис Кувел, сидел рядом с матерью. Он не спал. Смотрел в окно, на чёрную стену леса, и его рука лежала на эфесе старой сабли, которую он всегда брал с собой в дорогу. Простой офицер, получивший в жёны герцогиню, он до сих пор не привык ни к роскоши, ни к церемониям. Как и его старшая дочь.

«Ску-у-учно», — снова протянула мысль Аса, и ей вдруг отчаянно захотелось обернуться. Уже сейчас, прямо в этой душной карете. Распугать лошадей, заставить кучера, этого важного, напыщенного индюка, завизжать от ужаса, и умчаться в лес. В прохладный, пахнущий хвоей и сырой землёй лес. Там, где её место. Она знала, что пока не может. Но хотелось.

Мать зашевелилась, не открывая глаз.

— Не ерзай, Аса, — устало сказала она. — Платье изомнёшь.

— Хорошо, мама, — ответила Аса, и замолчала, прикусив язык.

Аса перевела взгляд на младшую сестру, Таймилу. Та спала, свернувшись калачиком на коленях у матери, прижимая к груди тряпичную куклу. Её светлые волосы разметались, рот приоткрылся, и она сопела тихо, безмятежно, видела, наверное, какие-то свои, детские, яркие сны.

«Хорошо тебе», — подумала Аса с лёгкой завистью. — «Скучно тебе никогда не бывает».

Карета свернула с главной дороги. Аса узнала этот поворот, за которым начинался крутой подъем, где колёса всегда начинали скрипеть, а лошади тяжело дышать, одолевая подъём. Внизу, в долине, уже должны были замаячить огни родового поместья.

Карета внезапно дёрнулась, накренилась, и Асу бросило вперёд, к спинке переднего сиденья. Она успела упереться рукой, чувствуя, как под ладонью скользит гладкая, холодная кожа обивки. Отец выпрямился, его рука сжала эфес сабли. Мать открыла глаза, и в них мелькнула тревога.

— Что случилось? — голос Иманы был спокойным, но Аса, знавшая мать, услышала в нём некоторую настороженность.

Карета остановилась.

В тишине, наступившей после того, как затих стук колёс, было слышно только тяжелое дыхание лошадей да где-то вдалеке ухал филин. Отец откинул шторку, выглянул в окно. Снаружи было темно, только фонари, прикреплённые к карете, отбрасывали тусклые, маслянистые пятна света на усыпанный щебнем край дороги.

— Кучер слез, — сказал Берис, и в его голосе зазвенел металл. — Осматривает колесо.

Мать переглянулась с отцом. Тот чуть заметно покачал головой, и Аса поняла этот жест. «Не выходи. Жди».

Кучер постучал в дверцу.

— Ваша светлость, — голос его, низкий, хриплый, звучал виновато. — Беда. Колесо треснуло, прямо по ступице. В гору с таким не подняться. Я уж и не знаю, как так вышло, никогда такого не было. Может, камень попал.

Он говорил складно, сокрушённо, и в его запахе, который Аса чуяла даже сквозь щели в дверце, не было лжи. Только досада, огорчение и сожаление.

— Позвольте, я погляжу, может, починить удастся. А коли нет, так господину до замка недалеко осталось. Верхом, по хорошей дороге, меньше часа. Лошадь отстегнуть, она смирная. А госпожа с девицами подождут тут, в карете. В ней тепло, не дует. А я уж присмотрю.

Отец молчал. Смотрел на мать. Та чуть заметно кивнула, и Берис открыл дверь.

— Хорошо, — сказал он. — Сейчас выйдем, ты глянешь колесо.

Аса вдруг почувствовала, как внутри неё, где-то под рёбрами, сжимается холодный, липкий комок. Страх. Непонятный, беспричинный, животный страх, от которого захотелось заскулить. Что-то внутри заворочалось, забеспокоилось, но Аса заставила себя дышать ровно, как учил отец.

«Глупости», — подумала она. — «Всё хорошо. Папа нас в обиду не даст».

Мать оперлась на руку кучера и ступила на первую подножку. Тяжёлый шёлк платья зацепился за ступеньку, и она, на секунду замешкавшись, поправила юбку, усмехнувшись собственной неловкости.

А потом кучер резко, одним движением, выхватил кинжал.

Лезвие, узкое, длинное, блеснуло в свете фонаря. Мать вскинула руку, будто хотела защититься, заслониться, но он был быстрее. Удар — короткий, точный, профессиональный — перерезал её горло от уха до уха.

Аса не закричала. Застыла, глядя, как мать замерла на мгновение, прижав ладонь к шее, как кровь, тёмная, почти чёрная, хлынула сквозь пальцы, заливая светлый воротник платья.

Имана упала в снег.

Красное и белое. Кровь на снегу. Аса запомнила это на всю жизнь. Кровь, которая была такой яркой, такой жуткой, и снег, белый, чистый, падающий крупными, пушистыми хлопьями, которые тут же таяли, соприкасаясь с тёплым, умирающим телом.

Отец выхватил саблю.

Он не кричал. Только зубы его скрипнули, и он бросился на кучера, рубя наотмашь, с той яростной, отчаянной силой, которая бывает у зверей, когда у них отнимают детёнышей. Сабля ударила мекеша в плечо, и тот, охнув, отшатнулся, но не упал.

— Аса, Тайми! — заорал отец, не оборачиваясь. — Бегите!

Аса дёрнула дверцу с другой стороны. Ручка выскользнула из мокрых, дрожащих пальцев, но она справилась, нажала и толкнула. Дверь распахнулась, и холодный, обжигающий воздух ударил в лицо.

Таймила, разбуженная криком, заорала. Пронзительно, тонко, захлёбываясь слезами, вцепилась в материн плащ, который остался на сиденье.

— Тайми! Ко мне!

Аса схватила сестру за руку, рывком выдернула из кареты, и они побежали.

Снег был глубоким, рыхлым. Ноги проваливались, путались в длинных подолах, мешали двигаться. Аса споткнулась, упала, больно ударившись коленом о замёрзшую кочку, но не отпустила руку сестры. Таймила, всё ещё орущая, цеплялась за неё, мешая подняться.

— Молчи! — прошипела Аса, вставая. — Молчи, слышишь⁈ Бежим!

Они побежали снова. В лес, в чёрную, зияющую пасть леса, туда, где деревья росли так часто, что луна почти не пробивалась сквозь их кроны. Аса бежала, не разбирая дороги. Только вперёд, только от этого крика, от этого запаха крови, который преследовал её, как живой, липкий, тошнотворный.

За спиной раздался влажный, хрустящий звук. Аса еще не знала, что так хрустят кости, когда сабля входит глубоко, пробивая рёбра, дробя позвоночник. Она бежала быстрее, таща за собой сестру, которая спотыкалась, падала, снова поднималась и снова падала.

Она верила, что отец сейчас убьет этого кучера, а потом догонит их. Но пока надо убежать и спрятаться. Пока он их не найдет.

Таймила перестала кричать. Она просто часто и судорожно дышала.

Аса бежала. Сучья хлестали по лицу, раздирая кожу. Ветки цеплялись за волосы, за платье, разрывая дорогой шёлк. Она не чувствовала ни холода, ни боли. Только одно: бежать. Только одно: не дать схватить. Не дать убить.

Лес кончился внезапно.

Они вылетели на поляну, залитую лунным светом, и Аса, остановившись, оглянулась. Карета осталась далеко позади, и огоньки её фонарей казались крошечными, дрожащими, как умирающие светлячки. Там, у кареты, был слышен звон металла, хриплые, сдавленные ругательства, и чей-то смех — низкий, гортанный, утробный.

А потом стало тихо.

Тишина давила на уши, на голову, на сердце, и в этой тишине Аса вдруг с предельной ясностью поняла, что отца больше нет. Он бы закричал, позвал дочерей. Она не чувствовала его запаха, который знала с рождения. В лесу пахло только кровью и страхом.

— Аса, — Таймила дёрнула её за руку. — Аса, я боюсь.

Аса обернулась. Сестра стояла, вцепившись в её платье, и её лицо, залитое слезами и соплями, было белым, как снег. Она дрожала так сильно, что зубы стучали, и в её глазах, в этих больших, испуганных глазах, плескался такой ужас, что у Асы самой сжалось сердце.

— Не бойся, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, спокойно, хотя внутри всё кричало. — Я с тобой. Я тебя не брошу. Нам просто нужно добраться до замка.

Она взяла сестру за руку, крепко, до хруста в пальцах, и они побрели дальше. В лес. В темноту. В неизвестность.

А потом в спину ударили сильные, жёсткие руки.

Аса не успела вскрикнуть. Не успела даже упасть, потому что её схватили, приподняли и прижали к чьей-то широкой, тёплой груди так сильно, что затрещали рёбра. Запах ударил в ноздри — пот, железо, и тот самый, приторно-сладкий, который она учуяла у кучера.

Таймила заорала снова, и её пронзительный, отчаянный крик, оборвался так же внезапно, как начался. Аса, извернувшись, увидела, как второй, появившийся из темноты, схватил сестру за волосы, и та, захлебнувшись воплем, затихла, повиснув у него на руках.

Она рванулась. Ударила. Зубами вцепилась в руку, которая держала её, и почувствовала, как под языком расползается медный, солёный вкус крови. Мекеш охнул, но не разжал пальцев. Только рыкнул — глухо, злобно — и встряхнул её, как тряпичную куклу, заставляя замереть.

— Смирно, щенок, — прохрипел он, и в его голосе не было злости. Только усталость человека, который делает свою работу. — Живы будете. Приказано живыми взять.

Аса обмякла. Не потому, что испугалась. А потому, что поняла, что сопротивляться бесполезно. Они сильнее. И их двое.

Таймила всхлипывала где-то рядом, и этот всхлип, тихий, беспомощный, пугал ее.

Мекеш, державший Асу, развернулся и потащил её обратно, к дороге. Шёл широко, размашисто, не обращая внимания на то, что её ноги волочатся по снегу, цепляясь за корни и камни. Второй, с Таймилой на руках, двигался следом, молча, сосредоточенно.

Они вышли на дорогу.

Фонари кареты всё ещё горели, отбрасывая на снег дрожащие, маслянистые пятна света. Лошади, чуя запах крови, беспокойно перебирали ногами, всхрапывали, косили испуганными глазами. Одна из них, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, тихо заржала, будто звала кого-то.

Мекеш, державший Асу, отпустил её. Она упала на колени, больно ударившись о замёрзшую землю, и замерла, не в силах подняться. Тело не слушалось. Ноги дрожали, руки тряслись, и в ушах всё ещё звенел тот самый, страшный, хрустящий звук.

— Лошадь отвяжи, — сказал один из них, тот, который нёс Таймилу. Голос был глухим, без тембра, будто человек говорил через тряпку. — Верхом быстрее будет. Пока погоню не организовали.

Второй кивнул и направился к лошадям.

Аса подняла голову.

И увидела отца.

Он лежал на снегу, лицом вниз, раскинув руки. Его сабля валялась в двух шагах, покрытая инеем и тёмными, засохшими пятнами. Снег вокруг него был красным. Ярко-красным, почти чёрным в свете фонарей, и этот цвет был таким жутким, таким неправильным, что у Асы перехватило дыхание.

— Папа, — прошептала она.

Отец не ответил.

Снег падал на его спину, на его растрёпанные, светлые волосы, и таял, превращаясь в маленькие, прозрачные капли. Они стекали по его плащу, смешиваясь с кровью, и Аса смотрела на это, не в силах отвести взгляд.

Второй мекеш, тот, что отвязывал лошадь, возился с упряжью, ругаясь сквозь зубы. Пальцы его, в чёрных, промокших перчатках, никак не могли справиться с узлом.

— Крег тебя дери, — прошипел он. — Сюда иди, помоги. Замёрзло всё.

Первый, державший Таймилу, сплюнул и пошёл к нему, перекинув сестру через плечо, как мешок с мукой. Таймила уже не плакала. Она просто висела, бессильная, и её светлые волосы, растрёпанные, спутанные, свисали вниз, касаясь снега.

Аса осталась одна.

Стояла на коленях посреди дороги, в разорванном, перепачканном кровью платье, и смотрела на тело отца.

Аса закрыла глаза.

Мекеши возились у лошадей. Один из них, тот, который нёс Таймилу, усадил сестру в седло, привязал её к луке широким, кожаным ремнём. Таймила не сопротивлялась. Сидела, ссутулившись, опустив голову, и её плечи вздрагивали, выдавая беззвучные, отчаянные рыдания.

— Эту тоже привязывай, — бросил первый, кивая в сторону Асы. — Шустрая. Убежать может.

Второй подошёл к ней. Схватил за плечо, рывком поставил на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела на него снизу вверх, и в её глазах, в этих чёрных, детских глазах, не было страха. Была только ненависть. Холодная, лютая, вымораживающая.

— Смотри, — усмехнулся он. — Волчонок. Злой.

Он связал ей руки за спиной, намотал верёвку на запястья несколько раз, затянул туго, до хруста. Аса не вскрикнула. Только стиснула зубы, чувствуя, как верёвка впивается в кожу, как начинают неметь пальцы.

Её посадили на вторую лошадь, привязали к седлу. Мекеш вскочил позади, обхватил рукой за талию, и Аса почувствовала его дыхание у своего уха — горячее, прерывистое, пахнущее табаком и чем-то кислым.

— Тронулись, — сказал первый, и они поехали.

Аса не оглядывалась. Сидела, сжавшись в комок, и смотрела прямо перед собой, в чёрную стену леса. Снег падал на её лицо, на руки, на разорванное платье, и она не чувствовала холода. Только пустоту. Только бесконечную, выматывающую пустоту, которая заполняла её изнутри.

«Ты не будешь плакать», — сказала она себе.

Фернух научит её этому позже. Что слёзы — это слабость. Что крик — это признак поражения. Что просить пощады — значит отдать себя во власть того, кто сильнее, и никогда не получить её обратно.

Но сейчас, в эту минуту, она ещё не знала этого. Она просто замерла, приказав себе не чувствовать. И это приказание, страшное, противоестественное для шестилетнего ребёнка, далось ей легче, чем она ожидала.

«Папа мёртв. Мама мёртва. Тайми плачет. А я… я должна выжить».

Лошади шли шагом, проваливаясь в глубокий снег. Фонари кареты остались позади, и тьма сомкнулась вокруг них, плотная, почти осязаемая. Где-то вдалеке, на краю леса, завыл волк — протяжно, тоскливо, будто оплакивал кого-то.

Или что-то.

Аса не знала тогда, что этот вой она будет помнить всю жизнь. Что он станет для неё символом той ночи, когда её детство кончилось. Когда мир, ещё утром такой понятный и безопасный, рухнул, рассыпался в прах, оставив после себя только боль, только страх и только эту бесконечную, ледяную пустоту.

Она не плакала.

Слёзы застыли где-то внутри, превратившись в лёд, который будет таять годами, по капле, по крупице.

Снег падал ей на лицо, на ресницы, таял, но она его не замечала. В ушах всё ещё звенел крик отца: «Аса, Тайми! Бегите!».

Она побежала. Но недостаточно быстро. Недостаточно далеко.

Лес кончился. Впереди, на холме, замаячили огни и свет от портала. Лошади шагнули внутрь, и Аса затравлено огляделась. Она не узнала это место. Чужие стены, чужие запахи, чужая, непонятная жизнь, в которую её вталкивали, не спрашивая согласия.

Она не сопротивлялась.

Лошади остановились.

Мекеши спрыгнули на землю, отвязали их, поставили на ноги. Аса покачнулась, но устояла. Смотрела прямо перед собой, на тяжёлые, окованные железом ворота, которые медленно, со скрипом, открывались, впуская их внутрь.

— Идём, — сказал первый, толкая её в спину.

Аса шагнула в темноту.

Ворота закрылись.

Она не оглядывалась.

«Ты не будешь плакать».

«Ты будешь жить».

«Ты отомстишь».

Три обещания, которые она дала себе той ночью, замерзая в чужом, холодном дворе, под вой ветра и тяжёлым взглядом мекешей. Она сдержала их все. Спустя годы, кровью, болью, бессонными ночами и потерями. Она сдержала.

Но это будет потом.

А сейчас, в эту минуту, Аса Дельрини, которой ещё предстояло стать Тенью, просто шла в темноту, сжимая в кулаке ледяную пустоту, и училась не чувствовать.