Эпизод три. Школа Фернуха

Школа Фернуха, неизвестная горная крепость.

Руки затекли. Аса сидела смирно, положив ладони на шершавую поверхность стола, и смотрела на доску. Невидящими глазами. Уже третий час. Третий, крег его дери, час они сидят здесь, слушая лекцию о кредитных письмах и вексельных ставках, в то время как за толстыми каменными стенами — настоящая жизнь. Там, снаружи, солнце заливало плац, где старшие мекеши гоняли новичков, а где-то внизу, в долине, ревел горный поток.

Обычно занятия по финансам, этикету, истории, математике, литературе и поэзии длились не больше часа в день на каждую науку. На магические науки, военное дело и тренировки времени уходило в разы больше. Но поскольку господин Чапет на этой недели проболел, им пришлось заниматься на несколько часов дольше. Фернух терпеть не мог, если его ученики проседали даже в способности музицировать.

Учитель, сухой, аскетичный старик с лицом, напоминающим пергамент, который вот-вот рассыплется, монотонно бубнил о дебетах и кредитах. Его голос был лишен всякой интонации, как заклинание, прочитанное тысячу раз. Веки Асы тяжелели.

Сон подкрадывался мягко, вкрадчиво, как опытный убийца. Он начинался с легкого затуманивания взгляда, когда буквы на доске начинали расплываться, превращаясь в серые пятна. Затем приходило тепло, разливающееся по телу, и непреодолимое желание просто на миг опустить голову на руки.

«Пинь».

Мысленный оклик был резким, как удар хлыста. Аса вздрогнула, села ровнее и незаметно, под столом, вонзила ноготь в ладонь. Острая боль отрезвила, прогнала сладкий туман. Она снова увидела доску, учителя и мерный, усыпляющий ритм его лекции.

Она не могла заснуть. Не имела права.

Если бы учитель заметил, что она клюет носом, если бы он просто заподозрил, что её сознание витает не в мире цифр, а где-то за окнами, на свободе… она бы провела эту ночь в бочке. С ледяной водой по горло.

Это было главное наказание для девочек. Фернух был непоследователен в своей жестокости. Мальчиков пороли. Снимали штаны и лупили розгами. Девочек — нет. Старый лис считал, что их тело очень важный инструмент в вопросах шпионажа. Поэтому вместо розог была бочка. Её ставили в углу сырого, тёмного подвала, наполняли ледяной водой из горного ручья, и заставляли стоять там несколько часов. Голыми. Вода доходила до подбородка, и магия, которая была у каждого ученика, блокировалась специальным амулетом на шее.

Аса помнила это чувство. Как ледяная вода сжимает лёгкие, мешая дышать. Как зубы начинают выбивать дробь, и ты не можешь это контролировать. Как коченеют пальцы, и ты перестаёшь чувствовать собственное тело. А потом, когда холод становится невыносимым, приходит странное, обманчивое тепло, которое хуже любой боли. Потому что это тепло означает, что ты близка к концу. Что твоё тело сдаётся, а сознание медленно уплывает куда-то, где нет ни Фернуха, ни бочек, ни мекешей.

Её однажды вытаскивали оттуда. Она не помнила, как. Только очнулась в лазарете, дрожа, завёрнутая в несколько одеял, и рядом сидела Таймила. Сестра плакала, гладила её по голове и шептала: «Ты зачем? Ты зачем дразнишь его?»

О! Она дразнила не раз. Пыталась быть почти идеальной. Но дерзкий, непокорный характер проявлялся уже не раз. Среди девочек она была единственная, у кого шрамы все таки были. На горле, когда она пыталась перерезать Фернуху горло и на спине. От розог. Впрочем, лекарь не поскупился на зелья, и шрамы больше напоминали белесые полосы.

— Ассанда.

Голос учителя прозвучал неожиданно громко в тишине класса. Аса подняла голову, её лицо было спокойным, почти сонным, но глаза смотрели внимательно.

— Повторите, что я сейчас сказал о дисконтировании векселей.

Она молчала. Секунду. Две. Мальчишки за столом замерли. Кто-то, кажется, даже затаил дыхание. Аса видела их краем глаза. Иттар, их ровесник, сидел с краю и смотрел на неё с любопытством. Он не был мекешем, просто его отец был учителем, и здесь, в отличие от них, он был на особом положении. Ему тоже предстояло потом работать на Фернуха, но рабом, в отличие от них, он не был.

Она вздохнула и подняла руки. За это ее здесь тоже не любили. После той истории с Фернухом, учителям пришлось вместе с ней учить язык жестов. А вслед за учителями — и остальным мекешам и ученикам. И если бы не страх перед наказанием, вполне возможно, ее за это уже бы избили.

«Дисконтирование — это учёт векселя до наступления срока платежа по цене ниже номинала. Разница составляет доход банка, или… дисконт. Вы сказали, что формула расчёта дисконта зависит от времени, оставшегося до погашения, и от учётной ставки. Если вексель бескупонный, его размещают по цене ниже номинала, а погашают по номиналу, и разница также является дисконтом.»

Пальцы остановились. Глаза учителя, маленькие, блеклые, скользнули по её лицу, изучая. Он искал признаки усталости, невнимательности, издёвки. Не нашёл.

— Хорошо, — сказал он наконец и отвернулся к доске.

Аса украдкой выдохнула. Её ладонь, скрытая под столом, пылала, куда сильнее, чем место укола ногтем.

Когда дверь класса наконец распахнулась, воздух в коридоре показался Асе самым сладким, что она когда-либо вдыхала. Затхлая, пропахшая потом атмосфера учебной комнаты осталась позади. Вместе с другими пятью учениками она выскользнула в прохладный полумрак коридора, выложенного грубым камнем.

Мальчишки загалдели сразу же, едва за спиной учителя закрылась дверь.

— Ну и скукотища, — протянул один из них, Арлен, высокий для своих двенадцати лет, с вечно взлохмаченными светлыми волосами. — Кому в бою эти векселя сдадутся?

— Тому, кто хочет дожить до старости, — резонно заметил Дешмер. Его голос был ровным, спокойным, без тени той мальчишеской бравады, что отличала остальных. — Или тому, кто не хочет, чтобы его обобрали до нитки собственные же люди.

Арлен фыркнул, но спорить не стал. Дешмера в их группе побаивались. Не за силу — хотя и за неё тоже, — а за этот всё подмечающий взгляд, который, казалось, видел тебя насквозь.

Они свернули в боковой коридор, и прохлада сменилась запахом сена, лошадиного пота и старой кожи. Конюшни. Аса узнала этот запах из тысячи. Здесь, в отличие от класса, пахло грубой, настоящей жизнью.

У ворот, прислонившись плечом к столбу, стоял старший мекеш. Ему было лет восемнадцать, на левой щеке красовался шрам, подаренный каким-то особо ретивым противником в первом же задании. Он лениво перекидывал в руке короткий хлыст.

— Живее, мелюзга, — бросил он, даже не глядя в их сторону. — Лошади заждались. Сегодня без магии. Только руки, ноги и ваше умение не сломать себе шею.

У коновязи уже стояли лошади. Низкорослые, крепкие, с налитыми мышцами. Специально подобранная порода для тренировок. Никаких горячих жеребцов для новичков. Только спокойные, вышколенные кобылы, которые не брыкались без причины и не сбрасывали седока при первой ошибке.

Аса выбрала свою. Гнедую, с тёмными, умными глазами, которая стояла смирно и только косила ухом, прислушиваясь к звукам. Она уже сидела в седле, когда краем глаза заметила движение у дальней стены конюшни.

Фернух стоял у открытой двери денника, заложив руки за спину, и о чём-то негромко говорил со старым, кривым на один глаз конюхом. Он был мужиком, который служил здесь дольше, чем большинство учеников жили на свете. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было… почти задумчивым. Он кивнул на слова конюха, потом поднял взгляд и медленно обвёл глазами площадку.

Взгляд его остановился на группе учеников.

Аса почувствовала, как внутри всё сжалось, потому что он смотрел на неё.

Фернух поднял руку. Жест был едва заметным, почти ленивым, но Аса повиновалась мгновенно. Соскользнула с лошади, не глядя, бросила поводья подбежавшему конюху и направилась к нему. Шаг. Второй. Третий.

Она остановилась в двух шагах, как учили. Не слишком близко, чтобы не нарушать дистанцию. Не слишком далеко, чтобы не выглядеть трусихой. Руки по швам, подбородок поднят, взгляд направлен в его левое плечо. Никогда в глаза.

Фернух молчал несколько долгих секунд, разглядывая её. Аса чувствовала этот взгляд и училием воли заставила себя не дрожать.

— Я слышал о твоих успехах, — сказал он наконец. — Математика, языки, боевая подготовка. Даже от этого… — он кивнул в сторону конюшни, — Конюх жалуется, что ты слишком много времени проводишь с лошадьми. Спрашивает, не готовишь ли ты побег.

Аса молчала. Она знала, что это не вопрос, требующий ответа.

— Хорошие результаты, — продолжил Фернух, и в его голосе, кажется, мелькнуло что-то, отдалённо похожее на удовлетворение. — Очень хорошие. Я доволен.

Он сделал паузу, давая словам осесть. Потом перевёл взгляд на площадку, где остальные ученики уже садились на лошадей, проверяли подпруги, перебрасывались короткими, нервными фразами.

— Вот всегда бы ты так, — сказал он. — Без наказаний. Без этой дурацкой… — он поморщился, подбирая слово, — непосредственности.

Он снова посмотрел на неё. В упор.

— Продолжай в том же духе, Аса. У тебя есть потенциал. Жаль, ты этого до конца не осознаешь.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Конюх, стоявший всё это время навытяжку, выдохнул и засеменил к денникам, делая вид, что занят делом.

Аса развернулась и пошла к своей лошади. Шаг. Второй. Третий. Спина была прямой, плечи — расправлены. Никто не должен был видеть, чего ей стоил этот разговор.

Она вскочила в седло, не глядя. Поправила поводья, чувствуя, как гнедая кобыла нетерпеливо перебирает ногами. И только тогда, когда площадка с Фернухом осталась позади, а впереди открылась тропа, ведущая в горы, она позволила себе выдохнуть.

Длинно, шумно, почти судорожно.

«Потенциал», — пронеслось в голове.

Она не знала, радоваться этому или бояться. Потому что в школе Фернуха потенциал означал одно: когда-нибудь тебя пошлют на задание, с которого можно не вернуться. Или с которого лучше бы не возвращаться.

А не пошел бы Фернух со своим потенциалом? Да, стоило, пожалуй притормозить. Слишком уж ретиво она взялась за учебу, надеясь, что вскоре ее пошлют на первое задание. Нужно было сэкономить себе время, чтобы успеть в городские библиотеки. Сейчас ей не сбежать. Младшие ученики едва ли не искрили всеми поисковыми и отслеживающими заклятиями. А в 14 на нее наложат рабское. Поводок. Но и сейчас бежать смысла не было. Тайми еще мала, да и найдут их быстро. А вот рабское уже можно попытаться снять.

Аса бросила взгляд на небольшой холм.

Очень быстро, как показывает опыт.

Аса сжала поводья. Кобыла, почувствовав её настроение, рванула с места, обгоняя остальных. Ветер ударил в лицо, холодный, почти ледяной, и в этом ветре, в этой скорости, в этом беге было что-то… свободное. То, чего у неё не было. И, возможно, никогда не будет.

Дешмер, пустил коня вскачь, поравнялся с ней и бросил короткий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на любопытство.

— Что он сказал? — спросил он тихо, так, чтобы не слышали остальные.

Аса покачала головой. Один раз. Коротко.

Дешмер не стал настаивать. Только кивнул и снова отстал, оставив её наедине с ветром, горами и мыслями, которые она не решалась произнести даже про себя.

Ужин был единственным временем суток, когда ученики школы Фернуха собирались все вместе.

Длинные, грубо сколоченные столы тянулись через весь трапезный зал. Это было тёмное, прокуренное помещение с низким потолком и узкими окнами-бойницами, которые даже в самый ясный день пропускали так мало света, что внутри приходилось зажигать магические светильники. Запах варёного мяса, каши и хлеба смешивался с запахом сырости, пота и той особенной, въевшейся в камни за десятилетия тошнотворной сладости страха.

Аса сидела с левой стороны, ближе к концу стола. Место было выбрано не случайно: отсюда она видела всех. И тех, кто сидел напротив, и тех, кто занимал почётные места ближе к центральному проходу, где иногда, в особых случаях, появлялся сам Фернух. Сегодня был не особый случай. Их хозяин ужинал в своих покоях, как и большинство учителей. За учениками надзирали двое младших инструкторов — парни лет двадцати, с короткими хлыстами на поясах, которые они не стеснялись пускать в ход при малейшем нарушении тишины.

Всего за столами сидело двадцать шесть человек. Аса знала каждого. Знала их имена, слабые места, успехи в учёбе и то, сколько раз каждый из них был наказан за последний месяц. Эта информация была не данью любопытству, а оружием. Таким же важным, как кинжал или умение читать следы.

Семеро действующих мекешей держались особняком. Они занимали два стола в самом конце зала, ближе к выходу на кухню. Оттуда было удобно наблюдать за всеми остальными, и оттуда же был самый короткий путь к двери, если случится что-то, что потребует их вмешательства.

Аса бросила короткий взгляд в их сторону. Они ели молча, быстро, без единого лишнего движения. Даже приборы в их руках не звенели, не стучали о тарелки. Только тихое, механическое скольжение металла по дереву.

Самому старшему из них было лет двадцать пять. Самому младшему всего восемнадцать. Но выглядели они одинаково: уставшие, потрёпанные жизнью люди, которые видели слишком много того, от чего у обычных людей едет крыша.

Аса не завидовала им. Не завидовала и не боялась. Потому что знала: через несколько лет она будет на их месте. Если, конечно, доживёт.

Девятнадцать учеников распределились по двум длинным столам, занимавшим центр зала. Места не были закреплены строго, но порядок соблюдался железный. Младшие от семи до одиннадцати лет, сидели ближе к инструкторам. Старшие, вроде Асы и Дешмера, ближе к мекешам. Это было не привилегией, а необходимостью. Старшие должны были видеть, как ведут себя действующие бойцы, перенимать их манеры, учиться у них даже молчанию.

Аса отщипнула кусок хлеба, положила в рот и принялась жевать медленно, без аппетита. Еда хоть и была отменного качества, но слишком пресной, почти безвкусной. Инструкторы объясняли: мекеш не должен привыкать к хорошей еде. Хорошая еда расслабляет. Расслабленный мекеш — мёртвый мекеш.

Она не спорила. Она вообще редко спорила. Только кивала и делала выводы.

Её взгляд скользнул вдоль стола, ища сестру. Таймила сидела напротив, в трёх местах от неё, ближе к центру. Маленькая, светловолосая, с огромными темными глазами, которые так не вязались с серыми каменными стенами этого места. Сестре уже было одиннадцать. Она так и не смогла привыкнуть к жестокости, но в отличие от Асы смогла забыть ту ночь. Слишком маленькой она тогда была, чтобы помнить.

Таймила не смотрела на Асу. Сидела, опустив голову, и ковыряла ложкой кашу, не поднося её ко рту. Её плечи были напряжены, пальцы дрожали. Кто-то из младших мальчишек, сидевших рядом, что-то шепнул ей на ухо, и она вздрогнула, но не подняла головы.

Аса сжала ложку так, что побелели костяшки.

«Ешь», — мысленно приказала она. — «Ешь, что дают. Силы нужны. И не привлекай внимания».

Она не могла подойти к сестре. Не здесь. Не при инструкторах, не при мекешах, которые смотрели на учеников как на будущее мясо для своих заданий. Если бы она встала и пересела ближе, это вызвало бы вопросы. А вопросы в школе Фернуха стоили дорого.

Поэтому Аса смотрела. И ждала.

Через десять минут, когда ужин подошёл к концу, инструкторы подали сигнал — короткий, резкий свист. Ученики замерли на секунду, потом начали подниматься. Бесшумно, без звона посуды, без шарканья ног. Методично убрали за собой, поставили тарелки в отведённые места и построились у выхода.

Аса оказалась рядом с Таймилой в коридоре, когда колонна потянулась к спальным корпусам. Темнота была густой, факелы горели редко, и их света хватало только на то, чтобы не споткнуться о неровности каменного пола.

Она взяла сестру за руку. Крепко, коротко, в темноте, где никто не видел. Пальцы Таймилы были холодными и тонкими, как спички, и они судорожно сжали её ладонь в ответ.

«Ты ела?» — отстучала Аса по ее руке вопрос.

Сестра кивнула. Её глаза в полумраке блестели — то ли от слёз, то ли от бликов факелов.

— Я слышала, — прошептала Таймила так тихо, что даже Аса едва различала слова, — тебя сегодня вызывал Фернух. Он сказал, что ты… он сказал…

«Он просто хвалил за учебу».

Таймила замолчала. Её рука дрожала в ладони Асы.

— Я испугалась, — выдохнула она наконец. — Я подумала… может, он хочет отправить тебя на задание. Раньше срока.

«Нет,» — твёрдо сказала Аса.

Колонна остановилась у разветвления коридоров. Две лестницы уходили в разные стороны. Одна к спальням девочек, другая к спальням мальчиков. Инструктор, дежуривший в конце прохода, нетерпеливо щёлкнул хлыстом.

— По местам, — бросил он. — Через пять минут чтобы в комнатах была тишина.

Аса выпустила руку сестры. Дрожащие пальцы Таймилы скользнули по её ладони в последний раз, цепляясь за тепло, за связь, за хоть какую-то надежду.

«Спи,» — одними губами сказала Аса.

Таймила кивнула. Её губы дрогнули в подобии улыбки

— Ты тоже, — прошептала она. — Спокойной ночи.

Аса не ответила. Она поднялась по лестнице, не оглядываясь. Шаги её были бесшумными, как всегда. Она легла на жёсткую койку в холодной, пропахшей сыростью спальне, и закрыла глаза, перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Таймилы. Её светлые волосы, её огромные глаза, её тонкая, дрожащая рука, которая так отчаянно цеплялась за тепло, за жизнь, за неё.

«Я найду способ», — подумала Аса. — «Я вытащу нас отсюда. Обязательно вытащу. Скоро».

Но даже она, с её умом, с её волей, с её ненавистью, не знала, что этому «скоро» суждено наступить только через пять долгих лет. И что цена этой свободы окажется выше, чем она могла себе представить.