Эпизод четыре. Тайми и Валенмин

Аса втянула Таймилу за угол казармы. Здесь, в узком проходе между стеной и штабелями рассохшихся досок, даже дневной свет казался чужим, краденым. Только пыльные полосы пробивались сквозь щели, высвечивая танцующие пылинки и перекошенное лицо сестры.

Таймила вырываться не пыталась. Стояла, прислонившись спиной к шершавым бревнам, и смотрела куда-то в сторону. Губы её, ещё припухшие после поцелуя, дрожали.

Аса сжала кулаки. Она была в ярости.

«Ты совсем сдурела⁈» — пальцы Асы сложились в резкий, рубленый жест, едва не задев сестру по щеке. — «Учитель? Серьезно? Я видела, как вы целовались. Он прижимал тебя так, что твои пятки отрывались от земли. Если бы кто-то из старших увидел… если бы Фернух…»

Она не договорила. Не нужно было. Таймила и сама знала, что бывает с теми, кого ловят на запретном. И все же подняла глаза на сестру. Взгляд её был странным, мутным, будто она всё ещё была не здесь, а там, у холодной стены, под чужими губами. В зрачках плясал запретный, опасный огонь, который Аса видела у кошек во время течки. И от этого зрелища внутри похолодело окончательно.

— Ты не понимаешь, — голос Таймилы был тихим, с хрипотцой. — Он… он другой.

«Он учитель. Ему тридцать лет. И у него есть право нас наказывать. А ты ученица и собственность Фернуха. Если узнают…»

— Не узнают, — перебила Таймила, и в голосе её прорезалась знакомая упрямая нотка, которая всегда доводила Асу до бешенства. — Он обещал, что защитит меня и тебя.

Аса смотрела на сестру и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Защитит? Валенмин? Ну конечно! Именно он в прошлом году на экзамене ударил мальчишку так, что у того хлынула кровь из уха, а потом заставил ползать по плацу и собирать рассыпанные заряды, пока тот не упал лицом в грязь.

«Он не защитит, — вывели пальцы Асы, и жест этот получился резче, чем она хотела. — Он тебя использует. А когда надоест — бросит. Неужели твоя жизнь стоит того?».

Таймила побледнела. Губы её сжались в тонкую, почти невидимую нить, а в глазах, только что таких мутных, полных опасного тумана, вспыхнуло что-то острое, колючее.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, и голос её, тихий, дрожащий, ударил больнее любой пощёчины. — Откуда ты вообще что-то знаешь о чувствах, Аса? Ты даже не знаешь, как это приятно, когда тебя любят. Когда мужчина тебя хочет. Как приятно быть желанной. Чувствовать.

Она замолчала, переводя дыхание. Потом провела рукой по животу. Жест был почти незаметным, но Аса, привыкшая читать людей по микроскопическим движениям, увидела. И замерла.

«Ты…» — начала она, но пальцы не слушались. Дрожали, не могли сложиться в жест, потому что мысль, только что возникшая где-то на краю сознания, вдруг стала реальностью, тяжелой, неотвратимой, как приговор.

— Да, я беременна, — сказала Таймила, и слова эти упали в тишину узкого прохода тяжелыми, неотменимыми камнями. — От него.

Аса смотрела на сестру. На её бледное лицо, на руки, сложенные на животе, на глаза, в которых не было страха. Только та же странная, выморочная решимость.

— Я боюсь, — сказала Таймила, и голос её дрогнул. — Не за себя. За ребёнка. Что Фернух узнает и заставит меня избавиться от него. Или… — она запнулась, не договорив.

Аса знала, что «или». Или оставит. И будет растить, как растили их, с розгами, с уроками боли и послушания. И когда-нибудь её ребёнок, её кровь, её маленький, ещё не родившийся станет таким же, как они. Безжалостным убийцей. Сломанным. Мертвым внутри.

«Нет», — мысль была ледяной, вымораживающей всё остальное. — «Этому не бывать».

Таймила вдруг шагнула к ней, взяла за руки. Пальцы её были холодными, дрожали, но в этом прикосновении была такая отчаянная, безнадежная сила, что Аса не смогла вырваться.

— Поэтому я рассказала Валенмину про заклятие, — сказала Таймила, и голос её стал тише, почти шепотом. — Которое ты нашла в библиотеке.

Аса дернулась, но сестра держала крепко. Смотрела в глаза, и в её взгляде, мутном, затуманенном слезами, плескалось то, что Аса видела в зеркале, когда думала о побеге. Надежда.

— Он согласен на то, что мы перекинем заклинание на него, — выдохнула Таймила. — А потом мы сбежим. Вместе. Ты, я, он. И мой… — она запнулась, провела рукой по животу, и в этом жесте было столько нежности, что у Асы перехватило дыхание. — И мой ребёнок.

Тишина. Только где-то далеко, за стенами казармы, слышались крики старших учеников, лязг оружия, топот ног. Жизнь, которая шла своим чередом, равнодушная к тому, что здесь, в узком проходе между стеной и штабелями рассохшихся досок, решалась судьба.

«Дура!» — взорвалась Аса. Жест вырвался сам собой, резкий, рубленый, едва не задев сестру по лицу. — «Дура, каких свет не видывал! Он просто сказал тебе то, что ты хотела услышать, потому что ему нужен твой… потому что ему…»

Она не договорила. Не могла. Слова застревали в горле, в пальцах, в каждой клетке тела, которая кричала, что это ловушка, что так не бывает, что нельзя доверять.

Но Таймила смотрела на неё. И в её глазах не было сомнения.

— Я чувствую его запах, Аса, — сказала она тихо. — Он не врет.

Она помолчала, и голос её, дрожащий, срывающийся, стал ещё тише.

— Он пахнет любовью, сестричка. И желанием защитить. Ты же знаешь, запах не обманешь.

Эти слова, которые она сама говорила сотни раз, которые были её оружием, её правдой, её единственной верой в этом мире лжи, вдруг ударили под дых, вышибая воздух.

«Ты уверена?» — спросили её пальцы, медленно, почти обреченно. — «Абсолютно?»

Таймила кивнула. Один раз. Коротко.

«Хорошо», — сказала Аса. — «Если он не врет… если он действительно готов… Тогда побег планируем на завтра. Ждать нельзя»

Таймила шагнула к ней, обняла, прижалась щекой к её плечу, и Аса, которая не умела обнимать, которая разучилась это делать много лет назад, вдруг почувствовала, как её руки сами собой поднимаются, ложатся на спину сестры, сжимаются в ткани её рубашки.

— Спасибо, — прошептала Таймила. — Спасибо, Аса.

Она не ответила. Просто стояла, прижимая к себе сестру, и чувствовала, как внутри, там, где была пустота, разгорается что-то горячее, липкое, от чего трудно дышать.

— Если он врет, — прошептали её губы беззвучно, — если он нас предаст, я убью его. Своими руками.

Она не знала, услышала ли её Таймила. Да и какая разница.

«Дура, — подумала она снова, но в этот раз в мысли не было злости. Только усталая, почти нежная безнадежность. — Какая же ты дура, Тайми».

Но внутри что-то добавило тихо, почти неслышно: «А если нет? Если он и вправду её любит?».

Аса закрыла глаза, прижимаясь щекой к светлым, пахнущим мылом и солнцем волосам сестры, и позволила себе поверить. Хотя бы на эту минуту. Хотя бы в этом проклятом, вонючем углу, где никто их не видел.

Потому что если надежды нет, то зачем вообще жить?