Глава 23

— В офис? — уточнила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто это обыденный вопрос, а не что-то, чего я втайне жаждала.

— Ну и в офис тоже, — он ответил как-то задумчиво, и в его интонации была какая-то недосказанность — она зависла между нами, как недопетая нота, которую не поймёшь, пока не услышишь конец мелодии.

Будем надеяться, что по дороге не передумает, не закопает эту идею, как делал уже не раз. Видимо, в офисе особо дел нет сегодня, иначе бы не позвал — он не из тех, кто смешивает личное с деловым без причины. Каждое движение просчитано. Просто иногда я не успеваю понять, что именно просчитывается.

Потом стало понятно, зачем звал. Захотелось ему меня в кабинете отыметь — вот так просто, без сложных объяснений. Ну тоже разнообразие какое-то. Офисный стол твёрдый, холодный под спиной, запах полировки и бумаги — не самый романтичный аромат, но когда деваться некуда, начинаешь замечать детали: как солнце в больших окнах, как тихо за стеклом, как давит на спину уголок какой-то папки, которую не убрали. Жизнь.

А потом... Потом просто атас.

— К вам следователь, Михаил Валерьевич, — голос секретарши прозвучал из динамика на столе, вежливый и нейтральный. Такой голос, который вообще ни о чём — просто информирует. Просто голос. Просто слова.

Я замерла. Кровь отхлынула от лица — вот буквально, я почувствовала этот холод, как он пробегает по щекам, по лбу, — кожу обдало холодом, пальцы на столе непроизвольно сжались, ногти впились в деревянную поверхность. Сердце не ускорилось — нет, оно как будто пропустило удар, провалилось куда-то, и потом забилось снова, но уже не там, где было. Следователь. Сейчас. Здесь.

Вадя, красава! Откуда он терпилу этого нашёл? Удивительно.

Миша посмотрел на меня — долгий, изучающий взгляд, который я почувствовала на своём лице, как прикосновение — тяжёлое, неприятное. Потом медленно, с расстановкой произнёс в динамик:

— Пусть войдёт.

И специально — специально! — оставил меня сидеть в кабинете. Я почувствовала, как сердце забилось быстрее, как в висках застучало — размеренно, гулко, слышно. Он хочет посмотреть на мою реакцию, проверить меня. Пипец.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл молодой парень — лет тридцати с небольшим, в недорогом сером костюме, с папкой под мышкой. Лицо обычное, ничем не примечательное — такое лицо, которое забываешь на следующий день. Но взгляд цепкий, внимательный, профессиональный — он окинул кабинет оценивающим взглядом, задержался на мне, и я почувствовала, как его глаза скользнули по моему лицу, будто сканируя, записывая каждую деталь в какую-то внутреннюю картотеку. Я старалась смотреть мимо него. В окно.

— Илья Владимирович, — представился он, протягивая руку Мише. — Следователь.

Голос молодой, но поставленный, уверенный. Он пах недорогим одеколоном и табаком — не свежим, а застарелым, въевшимся в ткань пиджака, живущим своей жизнью. Такой запах, который помнишь потом долго.

Миша пожал ему руку, жестом предложил сесть. Следователь устроился в кресле напротив стола, положил папку на колени — аккуратно, привычным движением — и предложил:

— Михаил Валерьевич, может, поговорим конфиденциально?

Намёк был прозрачным — он посмотрел в мою сторону, бровь чуть приподнял. Я почувствовала этот взгляд боковым зрением, не повернулась. Миша усмехнулся — коротко, сухо:

— Пусть сидит.

Хочет посмотреть на мою реакцию, сука. А я? Я в ахуе сижу, стараюсь дышать ровно — медленно, равномерно, как будто мне совершенно всё равно, — не выдать себя. Лицо, надеюсь, спокойное. Внутри всё сжалось в тугой узел, который тихо пульсирует где-то под рёбрами.

Илья пожал плечами:

— Я пришёл поговорить о... ваших, так скажем, почему-то пропавших пассиях.

Пауза. Слова повисли в воздухе, как камень, брошенный в тихую воду — и круги разошлись, и ничего уже не вернуть. Я почувствовала, как кожа на затылке покрылась мурашками — мелкими, быстрыми. Постаралась не дёргаться, не менять выражения лица. Просто смотрела в окно, на крыши, на небо — будто меня это совершенно не касается.

Следователь продолжал, тоном нарочито спокойным, почти скучным:

— Нет, ничего такого серьёзного. Просто хотел узнать — виделись ли вы с ними недавненько, может, есть телефончик, как связаться... Ну, вы понимаете.

Миша откинулся в кресле, и его лицо стало абсолютно непроницаемым — ни тени беспокойства, ни намёка на волнение, ни единой лишней мышцы. Он умел делать такое умное, спокойное лицо, за которым можно было спрятать что угодно. Я смотрела на него и думала — вот это класс. Станиславскому нравится.

— Мы расстались, — ответил он ровно. — Давно уже. Больше ничего не знаю.

И такая невинность в голосе, такая непорочность — будто он и мухи не обидит. Он даже наклонился вперёд, изобразил обеспокоенность — брови чуть сдвинулись, голос чуть потеплел:

— А что случилось? Что-то серьёзное?

Пауза. Следователь смотрел на него, и я видела, как он пытается прочитать что-то в лице Миши — ищет трещину, зацепку, — но ничего не находит. Только искреннюю озабоченность. Театр одного актёра, и труппа не нужна.

— Если что узнаете, Илья Владимирович, вы же мне сообщите? — Миша даже голос чуть понизил, добавил туда тревоги. — Я так волнуюсь! Даже и не знал, что что-то не так!

Бля. Станиславский был бы доволен. Утвердил бы на роль не раздумывая.

Следователь кивнул, записал что-то в блокнот — я слышала тихий скрип ручки, — закрыл папку:

— Хорошо, Михаил Валерьевич. Если что вспомните — звоните. — Он протянул визитку, Миша взял её, посмотрел, кивнул.

— Обязательно.

Илья поднялся, попрощался, вышел. Дверь тихо щёлкнула за ним.

Тишина.

Тишина после его ухода была другой — плотной, настороженной. Я не поворачивалась к Мише, чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, пронизывающий, как будто между лопатками что-то горит. Хорошо, что мы в офисе. Здесь он не может сделать ничего такого, что сделал бы в другом месте. Вот в это я очень хотела верить.

Медленно подошла к окну, посмотрела на город — панорамный вид открывался отсюда шикарный. Небоскрёбы, улицы, крыши домов, дальний лес на горизонте, всё немного в дымке. Солнце било в глаза, заставляло щуриться — я подняла руку, прикрыла ладонью. Где-то внизу двигались люди — такие маленькие отсюда, муравьи, — машины, жизнь шла своим чередом. А здесь, за стеклом, время замерло.

Он подошёл сзади — я услышала его шаги по ковру, тихие, почти неслышимые, но я слышала, — почувствовала его дыхание у своего затылка. Тёплое. Спокойное. Это спокойствие пугало больше всего. Потом его руки легли на мои плечи — и сжали. Больно. Пальцы впились в кожу, как стальные тиски, — я поморщилась, но не вырывалась. Бесполезно.

— Как же ты успела... — голос его был тихим, но в нём клокотала ярость, едва сдерживаемая. — И откуда же у тебя такие знакомства?

Хотел придушить — я чувствовала это по тому, как напряглись его пальцы, как задрожали от сдерживаемого гнева, по этому тихому дрожанию, которое передаётся прямо в плечи. Но не мог — здесь, в офисе, при людях.

— Да я его первый раз вижу, веришь? — я повернула голову, посмотрела ему в глаза. Честно. Без вранья.

Его лицо было тёмным — не смуглым, а вот именно тёмным, как будто внутри что-то потемнело, — глаза почти чёрными от ярости. Губы сжаты в тонкую линию, почти белую по краям. Я видела, как пульсирует вена на виске — размеренно, быстро.

— Как же я тебе шею хочу свернуть, — он произнёс это тихо, почти нежно. И от этой нежности стало ещё страшнее. Когда человек орёт — это понятно, это хотя бы предсказуемо. А вот когда вот так, тихо...

Я сглотнула, почувствовала, как сухость в горле мешает говорить — как будто там что-то застряло и не пускает слова. Но надо было вернуть его к реальности, напомнить о последствиях.

— Миш, ну ты же сам знаешь, доказательств у них нет, — голос мой звучал удивительно спокойно, хотя внутри всё тряслось, вот прямо мелко так тряслось. — А вот если я сейчас пропаду — вот это уже да, будет как-то неудобненько.

Он замер. Пальцы ослабили хватку — не убрал рук, просто чуть отпустил. Стоял так, тяжело дыша, борясь с собой — я слышала это дыхание, слышала, как он берёт себя в руки, по одному вздоху. Потом резко отпустил, отвернулся. Достал телефон.