Глава 27

— Хорошо, что ты осталась, — он подошёл ближе. Я ощутила тепло его тела раньше, чем он остановился рядом. — Я второй раз не предлагаю. Иди ложись на кровать.

Пиздец. Интересно, зачем.

— Зачем, Глеб? — я спрашиваю, и внутри уже готовлюсь к худшему. Просчитываю варианты.

— Ну смажу тебя чем-нибудь, — он произнёс это почти ласково. Успокаивающим таким тоном. Как врач.

— Чем? — я реально уже не знаю, чего ожидать. У него такая фантазия, что любое «чем-нибудь» может оказаться чем угодно.

— Ложись, не дрейфь, — он кивнул на кровать. Уверенно, без вопросительной интонации.

А что мне делать?

Иду. Ложусь на живот. Осторожно, медленно — стараюсь не задеть спину лишний раз, потому что каждое неловкое движение отдаётся горячей волной. Одеяло мягкое — тяжёлое, приятное, из какого-то качественного материала. Пахнет им. Этим его запахом — сложным, мужским, который я не могу разобрать на составляющие, и который теперь ассоциируется у меня одновременно с ужасом и с чем-то ещё, чего я не могу объяснить и не буду пытаться.

Он подошёл. Сел рядом, и кровать слегка просела под его весом. Я это почувствовала через матрас — вес его тела, близость. Открыл какую-то баночку. Запах резкий, пронзительный — антисептик, йодовый, с чем-то охлаждающим.

Нанёс на пальцы. Потом — аккуратно, почти нежно — начал смазывать раны.

Прохлада мази расходилась по коже, снимала жжение. Он делал это медленно. Внимательно, как человек, которому важно не пропустить ни одного места. Не торопился. Молчал. Только слышно было его ровное дыхание и редкое позвякивание крышки о край баночки.

Я лежала и думала — что это? Что это вообще за человек такой?

— Спасибо, Глеб, — я сказала это честно. Без иронии, без второго дна. Просто — спасибо.

— Спасибо некрасиво, — он ответил, и я почувствовала, как его рука замерла на моей спине. Ненадолго. Потом продолжил.

Ну блин. И что же теперь?

— Ладно. Пойдём чаю попьём, — он похлопал меня по плечу. Аккуратно, чтобы не задеть раны. Это был совершенно неожиданный жест — бытовой, почти домашний.

Охренеть. Какое шикарное предложение — впервые за весь этот ёбаный вечер.

Мы действительно пошли на кухню.

Кухня была просторная — светлая плитка, тёмные столешницы, окно с жалюзи, закрытыми наполовину. На плите — чайник из нержавейки, тёмный от многолетней эксплуатации. Глеб поставил его молча, не спрашивая, что я хочу, — просто поставил, и всё. Я прислонилась к стене и наблюдала за ним. Он двигался в своей кухне без лишних движений — знал, где что стоит, не смотрел по сторонам.

Налил. Поставил передо мной чашку.

Я обхватила её ладонями — горячая, почти обжигает, — и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. Поднялось по руке. Что-то в этом тепле было — успокаивающее, простое, живое.

Мы сидели молча.

Пили. Он действительно больше ничего со мной не делал. Вернее, конечно, не совсем ничего... Но ничего такого. Мы просто сидели и пили чай в его кухне, и это было так нелепо и так странно, что я почти засмеялась. Почти.

В итоге он говорит:

— Пойдём спать.

А мне бы только съебать побыстрее отсюда!

— Глеб, я бы домой поехала, — пытаюсь спрыгнуть с этого крючка. Говорю осторожно, но внятно.

— Мы до утра договорились, — он напоминает. В голосе нет угрозы, но есть настойчивость. Спокойная, непробиваемая.

— Так поздно уже, — пробую ещё раз.

— Но ещё не утро, — резонно возражает Глеб.

Не поспоришь.

В итоге он укладывает меня с собой спать.

Ну бля. Неожиданность за неожиданностью.

Кровать у него удобная — широкая, с хорошим матрасом, который принимает тело и не давит. Одеяло лёгкое снаружи, но тёплое — из таких, которые не жарят, а просто согревают. Он укрывает меня, заботливо поправляет край одеяла. Я лежу на боку, спиной к нему, и жду. Слушаю. Чувствую, как постепенно успокаиваются мышцы, которые были натянуты весь вечер — медленно, неохотно, но успокаиваются.

Он ложится рядом.

Осторожно проводит рукой по моей спине — едва касаясь, кончиками пальцев, там, где нет ран. Лёгкий контакт, почти невесомый. Ой-ой. Что это значит?

Рукой проверяет, мокрая ли я. Просто так, без предупреждения — скользнул пальцами. Я напряглась, тело собралось в струну.

— Хочешь кончить? — он спрашивает это неожиданно. Почти небрежно, как спрашивают, хочешь ли ещё чаю.

Я, честно говоря, ничего не хочу. Просто хочу, чтобы это всё закончилось. Но что говорить?

Молчу.

Он не ждёт ответа. Подкладывает под меня одеяло — чтобы было помягче, чтобы не давить на спину. Этот жест — практический, продуманный — я запоминаю. Потом начинает. Пальцы его умелые, знающие. Он не торопится. Делает всё медленно, методично, с каким-то особым вниманием — как будто это ритуал, в котором важен каждый шаг. Я чувствую, как напряжение постепенно уходит. Как тело отзывается, несмотря на страх и боль и усталость. И — кончила я. Сильно, ярко, неожиданно для себя самой — так, что на несколько секунд перестала дышать.

Умеет он, оказывается, не только плеткой пользоваться. Умеет хорошо. Очень даже хорошо.

— Придёшь ещё? — он спрашивает, обнимая меня, притягивая к себе. Его рука тяжёлая на моей талии. Тёплая.

Стрёмно мне жутко. Но я говорю:

— Конечно.

Потому что мы с ним не закончили ещё с серверами. Совсем не закончили.

Он заснул быстро — его дыхание выровнялось, стало ровным и тёплым на моём затылке. Рука тяжёлая и горячая у меня на талии. Я лежала и слушала тишину квартиры — редкий шум машин с улицы, далёкий чей-то смех, потом снова тишина. И думала: ебать-тарахтеть, какие причуды природы.

Я тоже в итоге вырубилась.

Он меня валерьянкой напоил — я это поняла уже потом, по характерному привкусу в чае, который слишком поздно осознала. Спала я хорошо. Глубоко, без кошмаров, без того тревожного полусна, когда каждые полчаса просыпаешься и слушаешь темноту. Просто провалилась — и всё. Даже странно было, когда проснулась: несколько секунд не могла понять, где я, почему пахнет чужим, почему потолок не такой.

Потом вспомнила.

А утром Глеб приготовил завтрак.

Яичницу — с помидорами, с зелёным луком. Тосты из тёмного хлеба, поджаренные до хрустящей корочки. Кофе — настоящий, не растворимый, запах шёл с кухни ещё до того, как я встала. Тёмный, густой аромат, который проникает в голову сразу и будит лучше всяких будильников.

Охереть.

Но приятно, блин. Неожиданно и приятно.

Я сидела на кухне, завёрнутая в тот самый халатик — ела, держала кружку с кофе двумя руками и думала. Смотрела на него краем глаза, пока он стоял у плиты и возился с чем-то там ещё. Спина прямая. Движения точные. На кухне он такой же, как везде — без лишних движений, без суеты. Делает то, что делает.

Что же это за человек такой? Садист, который умеет быть нежным. Монстр, который готовит завтрак. И почему, блять, мне это нравится?

И всё-таки вернёмся к Паше.

— Паша, ты же понимаешь, что без меня ты всем этим объёмом информации воспользоваться не сможешь, — напоминаю ему я.

Голос звучит ровнее, чем хотелось бы. Это привычка — скрывать напряжение за интонацией. Каждое слово даётся мне с усилием, которое я не показываю. В горле сухо, язык чуть прилипает к нёбу.

— Догадался, — отвечает он.

Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида — тёмный, непроницаемый. Зрачки сузились до острых точек. Он не злится и не боится — он думает. Это видно по тому, как он держит руль: двумя руками, чуть напряжённо, но ровно.

Замечаю мой ноутбук на соседнем сиденье. Матовый серебристый корпус отражает проблески уличных фонарей — желтоватые вспышки, одна за другой. Хорошо. Вадик сможет отследить моё местоположение, если что. Хотя... кажется, за нами уже тянется хвост. Странно, но это почти обнадёживает.

— Паш, а ты заметил? — показываю я на машину позади нас.

Тёмный седан — держится на трёх корпусах позади, не приближается и не отстаёт. Как привязанный невидимой нитью. Равномерно, профессионально.

— Заметил, — произносит Паша так, что по спине пробегает холодок. Одно слово, но интонация в нём — как лезвие. Воздух в салоне сгущается, становится вязким. Я слышу своё дыхание.

— А ты меня тоже слила? — в голосе звенит ярость, зажатая в узкую щель спокойствия. Пальцы его сжимают руль — костяшки белеют, проступают под кожей острыми бугорками.

Что ответить? Ну, конечно, слила. Я что, главного исполнителя Вадику не озвучила бы? Только что говорить теперь? Молчу. Чувствую, как пересыхают губы.