Глава 20. Мирослава

Я практически тащу Майю за собой по знакомому коридору. Влетаю в уборную и с силой вжимаю засов — этот короткий металлический щелчок кажется мне единственной защитой от реальности, которая снаружи уже давно пошла трещинами.

Использовать это место по назначению я не собираюсь. Мне нужен только вакуум. Священная пауза, где можно выключить лицо и перестать играть в этом провальном спектакле, где я — и швец, и жнец, и на дуде игрец.

Да, я трусиха. В высшей степени и без всяких «но».

Я так и не научилась отращивать эмоциональный панцирь. Сколько бы я ни пыталась строить из себя ледяную стерву, внутри всё тот же неисправный механизм: он не заточен под двуличие, он просто сбоит от каждого взгляда Аристова.

Дверь вздрагивает под напором басов и человеческого гула снаружи. На мгновение она дребезжит чуть сильнее, и я вздрагиваю вместе с ней, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.

Майя разворачивается ко мне всем корпусом.

— Что это сейчас было? Что за второй акт Марлезонского балета? Мир, ты вообще понимаешь, что творишь?

— Я в шоке не меньше твоего, — выдыхаю я. Внутри всё смещается, словно в комнате внезапно изменили гравитацию и пол уходит из-под ног. — Савелий просто… воспользовался моментом. Я не ожидала, что он так внаглую…

Майя качает головой — медленно, с видом учительницы, уставшей от чужих сомнительных оправданий.

— Я не про Савву, — её брови взлетают вверх. — Я про химию. Про ту дикую хрень, которая искрит между тобой и этим твоим Аристовым.

— Он не мой! — отрезаю я слишком резко. Голос срывается, выдавая меня с потрохами.

— Как скажешь, — она примирительно поднимает ладони. — Но имей в виду: даже Павлик всё считал. Савелию плевать, он влюблен исключительно в свое отражение. А Ира… Ира накачалась просекко до предынфарктной веселости, лишь бы не замечать очевидного. Она уже всем успела влить в уши про «своего Мота». Но по всем признакам, Мир, этот «Мот» — твой. Я будто в дешевое мыло попала, ей-богу.

Словосочетание «своего Мота» звучит как финальная литургия по моим последним нервным клеткам.

Я не нахожу слов. Пустота в голове, пустота в груди. Просто молчу — так всегда бывает, когда сказать нужно слишком много, но правда не пролазит через горло.

— Ты понимаешь, — Майя не дождалась ответа и зашла с козырей, — Она ведь уедет с ним? Пока мы тут лясы точим, твоего мужчину вовсю присваивают. Если тебе не всё равно — перестань прятаться в туалете.

— Моего там ничего нет, — пробурчу я, глядя в кафельный пол. — И никогда не было. Ты не понимаешь… Он рядом с самых пелёнок. Знаешь, сколько женщин я видела рядом с ним? Сколько раз он…

Слова обрываются перебитые внезапно хлынувшими слезами.

— Я ведь из-за него в эту чёртову Америку… Понимаешь? Со всех ног — бежала! Чтобы не видеть, не знать, не дышать с ним одним воздухом!

Положив руки на мои плечи, Майя не давит, не пытается поучать — просто фиксирует меня в пространстве, не давая рассыпаться. Она заглядывает мне в глаза, проверяя: я еще здесь? Или окончательно утонула в болоте, которое сама же и развела?

— Эй, дыши, — шепчет она, растягивая гласные, будто скармливая мне пилюли от паники. — Всё, всё. Тише. Никто тебя не осуждает. Ты просто перегорела. Такое бывает даже с самыми стойкими.

Её пальцы буднично, почти по-сестрински, смахивают слезу с моей щеки.

— Мира, ты вообще понимаешь, что там происходит? — она кивает в сторону двери, за которой клуб продолжает жить в своем темпе.

Пытаясь сфокусироваться на ней, продолжаю молчать и впитывать все что она произносит с безжалостной точностью:

— Между тобой и Аристовым напряжение такое, что можно город освещать без электростанции. Он считывает тебя каждую секунду. Ты его — тоже, не ври себе. Он может позволять Ире трогать себя хоть тысячу раз, но между ними — ноль. Пустота. А с тобой — сплошная плазма.

Она щёлкает пальцами перед моим носом.

— И Савелий… — Майя сделает паузу, подбирая определение для низшей формы жизни. — Пф-ф. Это даже не обсуждается. Декоративный элемент интерьера. Блестит, жестикулирует, но смысловой нагрузки — не несет. Он как фикус в углу, честное слово! Перестань принимать его всерьез. Он сам-то себя всерьез не воспринимает.

Я невольно всхлипываю от смеха сквозь слезы. Майя тут же включает режим «закулисной магии»: она заставляет меня делать дыхательную гимнастику, как перед тяжелой премьерой. Берет мои руки в свои — теплые, уверенные — и тянет меня обратно в реальность.

— Ты ведь чувствуешь, где правда, Мир. Завязывай с самообманом. Идём. Я рядом.

Слова Майи звучат настолько рационально, что мое сопротивление осыпается, как старая штукатурка. Я медленно киваю и позволяю ей вывести меня из хрупкого убежища обратно — в мир, пропахший дорогим парфюмом, виски и моим собственным предвкушением катастрофы.

В дверь уже настойчиво стучат. Очевидно, мы собрали очередь. Я бросаю быстрый взгляд в зеркало: подправляю смоки, стираю с лица остатки паники. Маска готова.

Майя выходит первой. Но едва она делает несколько шагов, реальность взрывается.

Савелий выныривает из ниоткуда. Одним резким движением он отпихивает Майю в сторону, вваливается в кабинку утягивая меня обратно. Щелчок щеколды звучит как выстрел. Мир превращается в калейдоскоп кошмара: меня впечатывают в холодный мрамор мойки, а рот запечатывают мокрым, липким поцелуем.

Паническая атака накрывает мгновенно, выбивая воздух из легких. Я пытаюсьоттолкнуть его, протестовать, но мои движения кажутся замедленными, бессильными против его веса.

— Попалась, пташка… — хрипло тянет он. Его взгляд — мутный, агрессивный, совершенно невменяемый. — Весь вечер меня доводишь… В штанах пожар, детка. Помоги потушить.

Он перехватывает мою онемевшую руку и с силой прижимает её к своей ширинке.

— Подрочи мне. Ну же.

Его слова — грязные и унизительные. Весь мой словарный запас, вся моя гордость и выдержка испаряются. В голове — звенящая пустота и только одна отчетливая мысль: это происходит не со мной.

Ворочая меня, словно мешок картошки, силой разводит колени, вклиниваясь. Немного сбросив шок, отдёргиваю руку от члена и толкаю его, пытаясь отстоять свою честь, — как об стену горохом. Музыка за дверью грохочет так, что мои крики растворяются в ее вибрации.

Неповоротливое тело наваливается, слишком близко, чересчур голодно. Его руки — чужие, неправильные, липкие. От омерзения кожа под ними холодеет. Я пытаюсь удержаться за реальность, но та рассыпается на зернистые фрагменты. Обмякаю безвольной куклой. Чувствую, как сдираю кожу на лопатках о шершавые швы плитки за спиной. В ушах — сухой, надрывный треск: это рвется капрон и трещит по шву разрез моей юбки. оголяя нижнее бельё. Мерзкое клацанье ремня и молнии. Но самый страшный звук — звук фольгированной упаковки.

Слёзы текут сами собой, я больше не пытаюсь себе помочь. Голова пустая. Меня будто вышибает из собственного тела — теперь я просто сторонний наблюдатель, запертый в углу потолка. Паника затапливает, лишая воли.

Савин грязно ругается, выдавая серию пошлых комплиментов моему телу. Весь этот словесный мусор больше подходит дешевой шлюхе, чем мне, но я не нахожу сил возмутиться. Он злится, дергает корсет, но сложный, почти архитектурный механизм платья держит оборону. Эта ткань — единственный якорь, не дающий мне окончательно утонуть в шторме, который устроил этот ублюдок.

Стук в дверь, частично вырывает меня из этого состояния. Сначала — нетерпеливая дробь по дереву, следом — недовольный мат Савелия, а затем оглушительный треск вышибаемого косяка.

Господи, какой позор. Как стыдно, что кто-то сейчас увидит этот унижение.

Дверь слетает с петель, впуская в мой личный ад знакомую фигуру. Широкие плечи, резкая, пружинистая походка — я узнаю его по звуку шагов. В проеме замирает Матвей. Его взгляд работает как дефибриллятор: один удар током — и сердце снова начинает качать кровь. Осознание наконец прошибает мозг. Я всхлипываю, и рыдания, которые я сдерживала весь вечер, вырываются наружу вместе с рваной, судорожной икотой.

Всё, что происходит дальше — как в ускоренной перемотке.

Матвей сметает Савелия с пути, будто тот — не человек, а досадное препятствие. Несколько ударов. Глухих, страшных. Звон разбитого фаянса. Я ничего не вижу — Майя загораживает меня собой, становясь живым щитом. Она пытается собрать меня по кусочкам, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее.

— Всё хорошо, — её голос пробивается сквозь шум в ушах. — Я вывела его из-за стола незаметно. Никто не видел. Знаем только мы. Мира, посмотри на меня! Он сделал тебе больно?

Качаю головой, чувствуя, как над макушкой проносится свистящий вздох облегчения Майи.

— Нет… не успел… Мо… — мой голос сорван, горло саднит. — Матвей… он…

Пытаюсь выглянуть из-за её плеча. Там, в тесном пространстве уборной, Матвей стоит над Савелием.

— Матвей… — зову бесцветно. Он не реагирует, его кулаки всё еще сжаты до белых костяшек. — Мо! — выкрикиваю я, и это имя срабатывает как код доступа.

Он оборачивается резко, будто мой голос выдергивает его из кровавого марева обратно в мир живых.

Майя, не дожидаясь просьб, отступает, уступая ему место. Она коротко касается его плеча:

— Увези её отсюда. Я здесь всё разрулю.

А затем обращается ко мне почти по-матерински. — Всё будет хорошо. Позвони утром.

Я благодарно тянусь к нему — как когда-то перепуганной девочкой, которую отбили у своры бродячих псов.

Мо берет меня на руки. Решительно и до боли бережно, унося прочь из этого ада. Наверное, со стороны мы сейчас — идеальный стоп-кадр из «Телохранителя». Тот самый финал, где герой Костнера спасает свою Уитни, закрывая её от всего мира. Только в кино всё заканчивается титрами и красивой музыкой, а во мне — только мелкая, позорная дрожь, не оставляющая места для голливудской романтики. Вместо героической баллады в ушах звенит пульс, а вместо триумфа я чувствую лишь тошнотворный холод.

— Отпущу на секунду, — шепчет он уже на улице, сканируя меня быстрым взглядом. — Нужно завести машину.

Он аккуратно ставит меня на асфальт и спрашивает про пальто. Лезу в клатч за номерком, но пальцы не слушаются — содержимое сумки разлетается под ноги. Мы оба опускаемся на корточки, собирая мой маленький хаос: карты, ключи, расческу… и упаковку презервативов.

Сердце пропускает удар. Я замираю, глядя на этот чертов квадрат в его руке.

— Что?.. — выдыхаю я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Это не мое… Мо, клянусь, это не мое! Я не знаю, откуда…

Он закрывает глаза. Тяжелый вдох, резкий выдох. Я вижу, как раздуваются крылья его носа и дергается кадык. Он не спорит, не обвиняет — он просто вычеркивает эту информацию из реальности, и от этого еще больнее.

Подобрав номерок, Матвей на мгновение оборачивается к дверям клуба. Всё его тело напряжено, как перед прыжком в бездну.

— Садись в машину, — командует он.

Я подчиняюсь слишком медленно — сигналы от мозга до конечностей идут с огромной задержкой.

— Я заберу твое пальто. И Иру.

«Иру». Не «Ирину», как он называл ее весь вечер. Это имя падает между нами, как бетонная плита, окончательно раздавливая всё живое. Он говорит это буднично, ровно — будто вспомнил про забытый зонтик.

Матвей наклоняется ко мне. Не для того, чтобы утешить. Он просто пристегивает ремень — отчужденно, функционально, стараясь не касаться лишний раз. От этого мне становится по-настоящему холодно. Заведенный им двигатель издающий низкое урчание мотора в ночной тишине режет слух сильнее крика. Он блокирует двери, запирая меня в коконе из металла и алькантары, исчезая в дверях клуба.

Я остаюсь одна. Вдыхаю запах кожи, осени и его парфюма который почему-то успокаивает, а не раздражает, чувствую, как внутри разрастается пустота. Тяжелая, затягивающая, почти физическая. Будто кто-то вырезал в груди черную дыру, и она медленно утягивает в себя всё: злость, страх, гордость и последние крохи надежды.

***

Примечание автора:

В экранизации романа Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра» сценаристы позволили себе маленькую вольность: добавили сцену, которой у Дюма не было. Во время бала распорядитель с важным видом объявляет «второй акт Марлезонского балета», но договорить не успевает — в зал влетает Д’Артаньян, сбивает его с ног и мчится спасать честь королевы. С тех пор выражение «вторая часть Марлезонского балета» прижилось в русском языке как ироничный маркер момента, когда события внезапно выходят из-под контроля и становятся куда веселее, чем планировалось. При этом более корректным с точки зрения оригинала считается вариант «Мерлезонский балет»: он восходит к французскому Ballet de la Merlaison. Однако благодаря фильму в обиходе прижилась и искажённая, но куда более узнаваемая форма — «Марлезонский», которая и продолжает жить своей отдельной, кинематографической жизнью.