Глава 22. Мирослава

Взгляд блуждает по полумраку гостиной, пока не находит его. Матвей стоит у массивного кухонного острова, облокотившись на него локтями. В его пальцах медленно вращается низкий стакан — лед перекатывается, ударяясь о стенки с тихим, почти интимным звоном.

Перед ним — панорама ночного города. Угловые окна от пола до потолка превращают квартиру в прозрачный аквариум, где мы оба выставлены напоказ, лишенные возможности спрятаться. По крайней мере, так это чувствую я.

Только сейчас, выйдя из ванной, я по-настоящему вижу его жилье. Кухня и гостиная слиты в единое пространство — открытое, холодное, почти музейное. Брутализм в его абсолюте: монолитный бетон, грубая фактура стен, черный металл и дерево, выкрашенное до матового блеска. Никакого декора — только функциональность и мужская сила, застывшая в камне.

Матвей не оборачивается. Он смотрит в окно на город, мерцающий, как черная вода Москвы-реки в ледяной крошке.

— Не хочешь выпить? — спрашивает он, не меняя позы. — Правда, премиального коньяка у меня нет.

Я невольно улыбаюсь его шпильке: колкости никогда не были сильной стороной Аристова. Обхожу остров по кругу и встаю напротив, намеренно сокращая дистанцию. Пусть кто-то скажет что за моей спиной сейчас разворачивается лучший вид на ночную столицу, я готова променять любой пейзаж на этот тяжелый, плавящий взгляд. Внутри всё замирает. Теплое касание его глаз ощущается почти физически — оно медленно ползет от скулы вдоль шеи, оседая тягучей сладостью где-то в солнечном сплетении. По телу проходит едва заметная рябь. Кожей чувствую каждое волокно его внезапно загрубевшей футболки, да э и всё внутри ноет от желания ощутить прикосновение его шершавых ладоней.

Мое тело буквально орет, умоляя озвучить желания, но я лишь сухо пересказываю старую сценическую байку. Стараюсь не думать о том, какой на вкус алкоголь на его губах.

— Когда-то ходила легенда, что мы «должны» пить только коньяк. Оправдание для богемы, не больше. Просто я сама предпочитаю подпитывать этот миф.

Пожимаю плечами и прицельно бросаю маленький камень в его огород:

— Да и потом… девушка с коньячным бокалом выглядит куда породистее, чем с просекко.

Не в обиду Вязевой, но почти все женщины Аристова предпочитают эту кислятину в изящных флюте. Матвей посмеивается — тихо, низко, будто читает мои мысли.

— Это мое субъективное мнение, — добавляю я, напустив на себя невинный вид.

Прочищаю горло и прошу воды. Алкоголя на сегодня хватит, а пересохшее от волнения горло нужно чем-то занять. Он подает запотевший стакан. И я вцепляюсь в него, как в спасательный круг, пытаясь сосредоточиться на каплях конденсата. Невыносимо быть так близко к тому, о ком грезишь годами, и не иметь права коснуться.

Ноги подводят. Я решаю не полагаться на дрожащие конечности и сажусь на высокий стул — седлаю его спинкой вперед, опираясь локтями. Инстинктивно прогибаю позвоночник, по-кошачьи, но тут же морщусь от саднящей боли в лопатках.

Слышу, как стакан Матвея клацает о столешницу. Звук короткий, резкий, будто он поставил точку в каком-то внутреннем споре.

В голове набатом бьет его голос в клубе — тихий, с той грозовой тяжестью, от которой закладывает уши.

«Уважающий себя спортсмен в это не полезет… Я свою карьеру не продаю… Мне есть что терять».

Эти слова сейчас режут по живому. Сегодня он переступил через собственные принципы. Из-за меня. И это осознание ломает, разрывает меня на части. Я всхлипываю — коротко, почти случайно. Пытаюсь силой воли заблокировать слезы, пока пальцы сами тянутся к его рукам, к сбитым, покрасневшим костяшкам.

— Тебе… нужно это обработать, — шепчу я. — Прости. Прости, что из-за меня ты…

Матвей перебивает резко, будто выныривая из собственного мрачного оцепенения:

— Хватит, Мир.

Его голос теплеет, в нем проскальзывает странный, почти мальчишеский смешок.

— Мне бы и подорожника хватило, нечего тут обрабатывать.

Я знаю, что он храбрится. У него на носу бой, и эти ссадины — лишний риск. Но он просто бросает короткое «забей», залпом допивает виски и уходит в глубину квартиры.

Я остаюсь одна в полумраке, оглушенная тишиной. Слышу, как в ванной шумит вода, как хлопает дверца шкафа. Сижу под гипнозом, провожая взглядом капли скатывающиеся по запотевшему стеклу на своем стакане.

Когда Матвей возвращается, я невольно задерживаю дыхание. Он успел ополоснуться и переодеться. Теперь на нем свежая черная футболка, влажные пряди волос небрежно взъерошены, а в воздухе разливается терпкий аромат апельсина и пряностей — запах его геля для душа. Кажется, он пытался буквально содрать с себя этот вечер, прежде чем вернуться ко мне.

Матвей ставит пустой стакан на остров и направляется к холодильнику прямо у меня за спиной. Я не понимаю: он действительно пришел в норму или просто мастерски держит ровную линию. Если притворяется, то делает это чертовски хорошо.

Перестаю дышать, ощущая его приближение. Жар исходит от него волнами. С замиранием сердца слежу, как слева от меня в столешницу упирается его ладонь, а правая рука движется совсем рядом, едва задевая мое предплечье. Влюбленная дурочка внутри меня хочет верить, что это касание — не случайность.

Звон закинутого в стакан льда на мгновение отрезвляет. Матвей не торопится отходить. Кажется, он придвигается еще ближе, буквально впечатывая меня своим присутствием в этот высокий стул.

— Ты… не много ли пьешь? — спрашиваю я, чуть вздернув подбородок. Горло опять пересохло. — В клубе я насчитала минимум четыре порции виски.

Он не поднимая глаз. Изучает меня сверху вниз, и этот взгляд ощущается кожей.

— Их было пять, мамуль, — с улыбкой отчитывается он, вгоняя меня в краску.

Становится неловко: я сама выдала себя тем, насколько пристально за ним следила. Пауза затягивается, улыбка сползает с его лица, и Матвей хрипло добавляет:

— Колы. И та, чтобы ты знала, была без сахара.

Его губы кривятся в короткой усмешке, и перед глазами всплывает наш поцелуй у бара. Плевать, кому он предназначался тогда — сейчас я хочу повторения до боли в зубах.

— Я же приехал за рулем, — отрезает он.

Последняя фраза долетает до меня сквозь шум крови в ушах. Я смотрю на его лицо и вспоминаю: у него через два дня взвешивание. Его организм и так на пределе из-за сгонки веса, а тут еще и я. Желание скапливается где-то внизу живота тяжелым, болезненным комом. Он не пьян алкоголем — он пьян этой выматывающей дистанцией между нами.

На секунду мне становится смешно. И... до щекотки в груди тепло. Матвей ставит свой стакан рядом с моим, упирается ладонями в столешницу, окончательно заключая меня в желанный капкан. Он наклоняется ниже, обжигая пьянящим дыханием кожу за ухом.

— Как ты? — шепот вибрирует где-то под кожей. — Время еще детское, одиннадцати нет. Но, может, тебе… лечь?

Не совсем то, на что я рассчитывала. Пожимаю плечами и тут же вскрикиваю про себя — спина горит так, будто к ней приложили раскаленное клеймо. Мое минутное искажение лица не укрывается от его взгляда. Он считывает боль мгновенно.

— Спина? — в его голосе слышится странный надрыв, будто это его сейчас полоснули по живому.

— Заживет, — бросаю я, не пытаясь храбриться или давить на жалость. — Только придется гримировать для выступлений. Каждый раз замазывать. Сомнительное удовольствие.

Матвей коротко хмыкает. Тепло за моей спиной исчезает — он отстраняется, возвращается к холодильнику и достает пару аптечных тюбиков.

— Сейчас намажем. Станет легче, — он кивает на мазь, и его голос звучит непривычно прямо: — Подними футболку.

Сколько я его помню, Аристов всегда кидался на помощь, но никогда не проявлял ничего похожего на нежность. От этой перемены в груди что-то испуганно шевелится. Я собираю ткань на груди, оставляя руки в рукавах, и полностью оголяю спину. Воздух в комнате кажется ледяным, но я знаю: этот озноб — не от прохлады.

Слышу его глухое, искреннее ругательство, а следом — что-то похожее на утешение.

— Не конец света. Но… — он замолкает, дыша так тяжело, будто только что пробежал не меньше трех км. — Черт, Буба… ну как же так…

Мазь ледяная. Она щиплет так нестерпимо, что глаза мгновенно наполняются влагой. Я шиплю, инстинктивно выгибаясь дугой, и в этот момент чувствую слабое дуновение. Матвей наклоняется ближе и осторожно дует на мою кожу. Теплый воздух против ледяного лекарства — по телу несется лавина мурашек, волоски на шее встают дыбом.

Кажется, ничего лучше в этом мире быть не может. Но затем вечно холодный, отстраненный Аристов с несвойственной ему нежностью касается губами моей спины. Едва-едва. Легчайшее прикосновение, будто он сам не до конца осознает, что делает.

— Матвей… ты… что ты?.. — бессвязно пытаюсь выдавить хоть слово, но мой словарный запас обнулен.

То ли мое бормотание приводит его в чувство, то ли есть другая причина, но он отстраняется мгновенно, будто ударенный током. Между нами падает тяжелая, бетонная тишина. Но я слишком много лет ждала хотя бы капли этого тепла, чтобы просто дать ему уйти.

Соскальзываю со стула и разворачиваюсь к нему. Плотнее прижимаю ткань футболки к груди и смотрю прямо в помутневшие глаза. Они сейчас абсолютно черные и пугающе серьезные.

— Мо… — выдыхаю я, обжигая его своим шепотом. — Мо…

Договорить я не успеваю. В следующую секунду он срывается.

Рывок — стремительный, хищный, не оставляющий путей к отступлению. Его рука на моей талии, и я оказываюсь впечатана в его тело.

Вестибулярный аппарат сбоит, комната идет кругом. Я откликаюсь на этот поцелуй — жадный, настойчивый, лишенный всяких границ. Он совсем не похож на тот, что был в клубе. Этот — глубже, откровеннее, злее. Его язык скользит по нёбу, сплетается с моим, и я вспыхиваю. Огонь, который я так долго прятала внутри, наконец находит выход и выжигает всё дотла.

Я обиженно стону, когда Матвей отрывается от моих губ. Всего на сантиметр, чтобы поймать рваный вдох.

— Сегодня всё… — он говорит это низко, почти в самые губы, — наполовину твоя, наполовину моя вина. Я должен был пресечь твои игры в ревность, а не потакать им. И уж точно не втягивать Ирину.

Его ладони сжимают мои ребра, пальцы ведут вверх, едва задевая пики сосков через тонкую ткань майки. По телу проходит электрический разряд.

— Если бы не наше идиотское перетягивание каната, ничего бы не случилось. И эта тварь Савелий… — он замолкает, утыкаясь лбом в мой лоб. — Если бы не эта девчонка… как её?

— Майя, — шепчу я, едва узнавая собственный голос.

— Не важно. Буба, я бы себе этого никогда не простил.

Меня трясет. От его честности, от этой неприкрытой правды, от того, что он смотрит прямо на меня, не прячась за привычной маской льда. Сердце колотится в самых ушах, выбивая рваный ритм. Кажется, я таю в его руках, превращаюсь в жидкость.

Но один вопрос, который мучил меня весь вечер, срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить:

— То есть… ты… Иру… ты её не рассматривал всерьез?

Матвей скалится — хищно, зло, с издевкой. В его глазах что-то дикое, неразгаданное. Облизываю пересохшие губы, не в силах отвести взгляд. Он читает меня, мои невысказанные слова, мои страхи и желания. Снова приникает к моим губам — медленнее, глубже, почти мучительно. Его руки скользят по моей коже, прикосновения словно обжигают.

Внутри что-то переворачивается, рушится привычный мир. Теряю опору, единственное, что существует — это его взгляд, его прикосновения, его голос, проходящий по нервам. Жалкий стон вырывается из горла, прежде чем я успеваю его подавить.

Не знаю, откуда берутся силы, но я делаю несколько шагов назад, отстраняясь. Матвей замирает, окидывая меня темным, вопросительным взглядом.

Смотрю ему прямо в глаза. Освобождаю руки, позволяя футболке соскользнуть на пол. Это не вызов, это заявление. Изучаю его реакцию, пытаясь прочитать его мысли. В этот момент чувствую, как внутри наконец затихает та маленькая, обиженная девочка, которая жила во мне годами. Этот рубеж пройден. Я готова отпустить прошлое.