Глава 29. Матвей

Стою посреди квартиры и как-то слишком заторможенно понимаю, что меня вывернуло наизнанку ради одного слова.

«ок».

ПИЗДЕЦ!

Сука. Это даже не слово, а грёбаный слог. Нет, поначалу я, конечно, накатал ей А4 на две стороны, двенадцатым размером шрифта. Чтоб завязывала с детской хернёй.

Первым порывом было поехать за ней, вторым — проучить. Самым изощрённым образом. Вроде ведь всё хорошо было вчера. Пососались, пооткровенничали, лично я ощутил железобетонный зацеп между нами. И точно не собирался стоять сейчас как олень посреди пустой хаты, пялясь на скомканный плед и мятую записку, оставленную мной ровно там, где она и сейчас.

— Да заебись, — выдыхаю вслух. — По красоте, чё.

Внутри что-то меняет передачу: неприятно смещаясь под левым ребром — на ярость. С ярости — на бешенство. С бешенства — на ту хуйню, где бьёшь, необдуманно, с полным безразличием к последствиям.

Ебливое «Ок».

Перечитав её сообщения по кругу, как идиот, ещё несколько раз, убеждаюсь, что всё понял правильно. Рассказы про первую любовь — фуфло, потому что малышка Бу вдруг поняла, что:

«Прошлая ночь была ошибкой…»

«Давай забудем…»

«У меня всё хорошо…»

Да, у тебя хорошо. У тебя, блядь, всегда всё хорошо. Вокруг скачут радужные пони и цветная радуга. А у меня сейчас такое давление во всем теле, будто кто-то за грудиной газовый баллон открыл.

Не совладав с эмоциями, швыряю тарелку стоящую на сушке в стену. Стакан, рассыпающийся в крошку, запускаю в раковину. Кухня звенит, как от подрыва мины. Букет мелких кремовых роз, который должен был стать «началом», летит в этот хаос последним. Цветы разлетаются по полу, сминая нежные лепестки об осколки. Идеальная инсталляция моего сегодняшнего дня.

Переступаю через обломки букета, стараясь не наступить на шипы. Флористка в лавке божилась, что их там нет. Но после сегодняшней лажи с Мирой я вообще не уверен, что готов верить бабам на слово. Точно не сейчас, когда меня так штормит.

От погрома в собственной хате легче не становится. Наоборот — в висках долбит осознание собственного идиотизма. Каким же надо быть долбоёбом, чтобы в здравом уме залезть на эти качели, которых я годами сторонился?

— Вот теперь точно пиздец, — констатирую вслух, чувствуя, как под рёбрами ноет при каждом воспоминании о Мечниковой. Столько лет успешно бегал от этой «жвачки», чтобы в итоге так бездарно влипнуть.

Не разводя соплей, лечу к выходу. В прихожей, натягивая кроссы, упираюсь кулаком в дверцу шкафа и мотаю головой. Ну, здравствуйте, последствия. Трусливо бегу из собственной квартиры, потому что здесь каждый вдох пропитан чертовой клубникой.

Ярость больше не оглушает — она начинает работать как двигатель. Толкает в спину, не оставляя выбора: либо ты идёшь вперёд, либо тебя засасывает в это болото между «как было вчера» и «какого хера сегодня». И на этом ходу запускается новый круг. Не самый ровный, зато без вранья — ни себе, ни другим.

В голове одна навязчивая мысль, крутится всю дорогу до зала: если я сейчас не выпущу это дерьмо наружу, я сам себя разломаю. Очень вовремя Ким назначил мне рандеву. Придурок ещё не представляет, с каким удовольствием я законно размажу его по татами. За всё. За все «прелести» этого дня. За его тупую инициативу. За встречу с Ириной, которая мне нахер не упала. За «поведение» Бубы он тоже выхватит — и плевать мне, что он тут ни при чём.

Захожу в родной зал и с порога попадаю под раздачу Мечникова-старшего. У них что, семейный подряд — по очереди меня сегодня отыметь?

Константиныч стоит, уперев руки в боки, и лицо у него — как у породистого бульдога, которому только что наступили на лапу.

— Ты где шлялся, фура раскатанная?! — рявкает так, что штукатурка сыплется.

— Добрый день, — бросаю максимально вежливо, чисто чтобы позлить.

— Какой, нахер, добрый?! У тебя через сорок восемь часов бой, а ты выглядишь как хреновая реклама «Антиполицая»!

Орёт, заходится, а я делаю вид, что меня здесь нет. Спалил, старый лис. У него на синьку нюх такой — хоть медаль на шею вешай, хоть в наркоконтроль сдавай. Терплю его выкрики, хотя каждое слово залетает точно в пробитый его «внученькой» насос. Давит туда, где и так сквозняк гуляет.

— Вес?! — рычит, забрызгивая пол слюной.

В натуре, вылитый пес. Я уже и забыл, каково это — когда тебя, как щенка, мордой в собственные косяки тычут.

— Нормально всё с весом.

— Я тебе сейчас покажу «нормально»… — он хватает со скамьи тренерскую «лапу» и запускает мне прямо в голову.

Уклоняюсь на автомате. Он что, реакцию мою так проверяет? Пока я охреневаю от этой семейки, с которой и врагов не надо, старик семенит к весам.

— Становись!

Становлюсь. Смотрю на него сверху вниз, типа: «Ну, и че ты мне скажешь теперь?». Цифры не врут — вес в норме. Что и требовалось доказать. Но старому это не мешает буравить меня взглядом, будто я лично его наебал и подкрутил пружины в свою пользу.

— Не выёбывайся! — рявкает он, сдабривая меня новой порцией бульдожьей слизи. — В раздевалку. Руки бинтуй. Грушу херачь, пока не блеванёшь. И чтоб из зала не выходил, пока всю дурь из черепа не вытрясешь. Понял меня, Геракл доморощенный?

Выполняю «наставления» по списку. Бинтуюсь так, что пальцы немеют, и вступаю в интимную связь с грушей. Бью так, что в ушах глохнет. Бью, пока ладони не начинают гудеть, будто вместо бинтов намотаны провода под напряжением. Пока дыхалка не дает сбой, а ебало не начинает плыть, как восковая свеча.

На все советы старика кладу болт. В какой-то момент он выклинивает меня настолько, что я посылаю его нахер. За что тут же получаю повторный запуск «лапы» — на этот раз она звонко прописывается мне в затылок.

Старик сваливает по-английски, а я даже успеваю поймать внутри что-то похожее на раскаяние… Ровно до того момента, пока не вижу Кима.

При виде этого недоразвитого придатка семьи Мечниковых всё дерьмо во мне поднимается с новой силой. Ну, иди сюда, «друг мой сердешный». Сейчас будем лечить мою депрессию твоей физиономией.

На вид Ким трезвый, но я-то знаю: он всю ночь проквасил в жалости к себе. Пока я, не ожидая подвоха ни от Яко, ни от Дот — озорных, сука, анимашек — булки расслабил.

— Ну… привет, — мнётся этот конспиратор недоделанный.

— Иди сюда, — подзываю коротким кивком.

Сглатывает. Прикидывает свои нерадужные перспективы, разминает шею. Будто это ему хоть как-то поможет. Терпеливо жду, пока он скинет лишний шмот и разогреется. Руки чешутся втащить ему прямо сейчас, но техника безопасности — святое. Как бы мне ни хотелось сделать из него отбивную, я всегда старался быть дисциплинированным и серьезно относился к правилам. Не позволю ЕЙ отнять у меня еще и это.

— Может… сначала поговорим? — этот ишак смотрит исподлобья, пытается меня «успокоить». Ага, сейчас.

— Нет. Сначала я тебя отпизжу. Это и будет наш разговор.

Встаём в стойку. Всё происходит как по нотам. Первый же мой удар он принимает локтем — морщится. Второй — пропускает. Третий залетает точно в корпус, и я слышу характерный звук выбитого воздуха.

— ТЫ ЧЁ С ТОГО СТОЛБА УВИДЕТЬ ХОТЕЛ?! — ору, пробивая серию.

Надо же быть настолько шумоголовым, чтобы гоняться за пьяным мудаком на взводе, имея на заднем сиденье спящего свидетеля! Создал аварийную ситуацию, помог Савелию обнять столб, поставил под угрозу жизнь Ирины. Но главное — подставил себя. Скрылся с места ДТП. Молодец! Теперь будем сидеть и молиться, чтобы никакой регистратор не зацепил номера МОЕЙ, блядь, машины. А ведь я просил: не предпринимать ни хера!

— Я… хотел как лучше… — выдавливает он.

Ну да. Нет противника страшнее, чем союзник-долбоёб.

— МОЛОДЕЦ! ОХУЕННО ВЫШЛО!

— Да я…

— Головка от хуя! НЕ ДОГОВАРИВАЙ!

Цепляю его правой — коротко, вразрез, на чистом тайминге. Без вложения, но точно в цель. Ким дёргается, отшатывается, теряет шаг. Отдаю ему должное: хватает секунды, чтобы вернуть дыхание в ритм. Он всё-таки не девочка. И точно не хрустальный. Будь он чуть меньшим распиздяем, вышел бы толковый боец. Старик в нас вкладывался одинаково. Пока мог. Пока бутылка и тусовки не вытеснили ринг.

Глухой удар по корпусу. Ким сгибается, хрипит, рвано хапает кислород, помогая себе руками. Разогнуться пытается, но тело не слушается.

Я наклоняюсь к нему почти вплотную и выцеживаю сквозь зубы, пока он с кряхтением пытается собрать себя в кучу:

— Был я у Ирины, если хочешь знать.

Ким моргает, ловит джеб в висок и плывет.

— Хрена смотришь на меня так, будто нравлюсь? — рычу я. — Удар держи, калека!

— И чё… чё она? — он пропускает все мои подъёбы мимо ушей, его волнует только это. — И?.. — выдыхает он с отчаянным нетерпением.

— И нихуя, — я хлещу его еще раз, наотмашь.

Ощущение, будто он нарочно подставляется, дает мне себя избивать, чтобы вину искупить.

— Спала она. Как убитая, на твоё счастье. Про ДТП узнала утром от своих цыпок длинноногих. Если бы она хоть заикнулась, что ты помогал этому петуху Савелию столб искать… Мы бы сейчас не разговоры тут вели, а планы вынашивали, как наши жопы от тюрьмы отмазывать.

Он пятится, пытается отдышаться. Видимо, мои новости не сильно облегчают ему жизнь.

— Ты ей… что сказал? — хрипит он.

— Сказал, что был в хламину. Что виски из ушей лился, и я ни черта не помню: кто где сидел, куда ехал и кто кого тащил.

Я впервые за день выдаю искреннюю лыбу, адресованную лично ему.

— Курица схавала. Смотрела на меня, как на пострадавшего ангела. За малым не набросилась, чтобы «пожалеть» прямо там, на пороге.

Ким отводит глаза, чешет затылок и тянет ко мне свою примирительную клешню…

— Спасибо… что съездил, Мот.

— Не пизди! — я вшиваю ему боковой, впечатывая в канаты. — Я не ради тебя старался. А ради того, чтобы не выковыривать нас всех оптом — тебя, себя и Жвачку — из той жопы, в которую ты так красиво нырнул и нас за собой потянул.

— Матвей…

— Завали! — пробиваю апперкот. — И держи удар, пока я не решил, что тебя проще прикопать, чем воспитывать.

Бью по вытянутой перчатке, ухожу в обход. Азарт прет, агрессия потихоньку начинает выветриваться, но еще горчит на языке.

— Ты голову вообще включаешь, когда мстить лезешь? Хрен со мной. О сестре подумал?

Я морщусь от собственных слов. Показалось, что отпустило… Ни черта не отпустило. Упоминание Миры снова взвинчивает давление внутри до красной отметки.

— Да пошёл ты! — голосит Ким, наконец отрастив яйца. — Я вчера видел, как ты на неё смотришь. Мне казалось…

— НЕ КАЗАЛОСЬ! — рявкаю я, вбивая удар в его защиту.

— Я…

— Закрой рот! Работай!

Дальше бьёмся молча. До тех пор, пока руки не теряют чувствительность. Пока глотка, сухая как наждачка, не перестаёт принимать сигналы мозга. Пока в моей башке хоть немного не выравнивается давление.

Мимо проходит Уваров, уже готовый отчалить домой. Усох он прилично — завтра весы, пацан на износе.

— Всё, цирк окончен, расходимся, — бросает он на ходу. — Я в душ сходил, на мамаш ваших вздрочнуть успел. Дед домой укатил. Смотрите, зал не угробьте.

Я не успеваю выдать ничего остроумного — он скрывается в сторону выхода. Зал пустеет. Только мы с Кимом стоим посреди ринга и хрипим, пытаясь вернуть лёгкие на место. Смахиваю пот, упираюсь руками в колени, опустив гудящую голову. В черепе — белый шум. Главное — на душе стало чуть легче.

Но тишина длится секунды. Дверь зала тихо скрипит, впуская новую порцию проблем.

На каком-то инстинктивном уровне всегда чувствую ее появление. Давно знакомый аромат, срабатывает мгновенно. Ее фирменный запах пробивает ознобом, смешиваясь со сквозняком, влетевшим с улицы.

Взгляд поднимаю не сразу — тяну время. Пытаюсь нащупать хоть одну вменяемую версию ее появления, но все мимо. Дед дома. Ким здесь, в паре метров от меня. Сюда не заезжают «проездом». Сюда идут целенаправленно.

С трудом заставляю себя посмотреть на дверь. Воздуха в зале внезапно становится меньше. Ошибки нет. «Подружка» в здании.

Фигура в проеме выглядит чужеродно. Щеки горят от холода, глаза лихорадочно блестят. И ведь ничего в ней особенного: оверсайз-шмотки, скрывающие худобу, лицо без грамма косметики, растрепанная коса. Обычная.

Тогда какого хрена мой организм при виде неё врубает режим «максимальная тревога», а в паху всё стягивает тугой судорогой? Без инструкций и объяснений. Бесит. До скрежета зубов.

Но это все цветочки. Ягодки начинаются, когда Уваров, который уже почти вышел, притормаживает прямо около нее. Он, недолго думая, притирается вплотную, приобнимает ее за талию и по-хозяйски целует в щеку. А она вместо того, чтобы отстраниться, только весело что-то щебечет в ответ.

Ему она тоже предложила «мир, дружбу, жвачку»? Или этот льготный пакет только на меня распространяется?

— Привет, котёнок, — ржет Уваров, поглаживая её по затылку.

Он косится в нашу сторону и, под заливистый смех Миры, выдает свой охереть какой важный совет:

— Смотри, осторожнее там. Не гладь его против шерсти.

Я уже открываю рот, чтобы предложить Лёхе подойти и повторить это поближе к моему кулаку, но в этот момент Ким — гнида такая — пользуется моей заминкой. Зеркалит мой же недавний прием и всаживает мне прямиком в печень. Четко. В точку.

Даже согнуться не успеваю — воздух вышибает наглухо, в глазах темнеет.

— Бля, Мот, извини! — подскакивает этот союзничек хренов. — Ты сам залип!

— Пошёл… ты… — хриплю я, складываясь пополам.

А когда разгибаюсь, наблюдаю чудесную телепортацию «Жвачки» к рингу и быстрый съёб Лёхи в сторону раздевалок.

Я не готов её видеть сейчас. Тем более такой: домашней и настоящей.

Она хочет, чтобы я вежливо улыбался ей в коридорах и спрашивал, как дела? Хера с два. Мне не нужны подачки. Мне не нужна эта кастрированная версия близости под соусом «давай останемся друзьями».

Я хочу её всю. Целиком. Тело, сердце, каждую мысль в этой растрёпанной голове — без остатка и условий. И уж точно без свидетелей вроде Уварова и Кима.