Глава 38. Мирослава

До конца пути Матвей делится тем, как прошли его сорок восемь часов. Про то, как он с командой готовился к бою, про день взвешивания и то, как сильно хотел позвонить. От количества сказанных им пошлостей я растекалась лужицей — в прямом и переносном смысле. Низ живота все еще приятно тянет.

— Скажи ещё раз, — прошу по-детски, как только за нами закрываются двери лифта.

— Ты моя Бу, — выдувает мне в губы, приваливаясь плечом к металлической панели. И прежде чем я успеваю взвизгнуть от счастья, запечатывает рот поцелуем.

Кабина тихо звякает механизмом и останавливается с едва заметным рывком. Этого хватает, чтобы Матвею стало больно. Он вздрагивает, отрывается от моих губ и, зажмурившись, упирается лбом в мой висок.

Створки разъезжаются, выпуская нас в тусклый коридор с выбитой на стене цифрой двадцать четыре.

— Всё, — глухо. — Идём. Пока я не рухнул прямо здесь.

Дальше дорога складывается в короткие отрезки и остановки, в молчание и его тяжёлое дыхание у моего уха.

В квартиру заходим в обнимку — точнее, он висит на мне как на костыле. Каждый шаг даётся ему ценой усилия. Лицо держит, но я вижу, как его ломает. Меня так и подмывает спросить, стоит ли оно того — так себя уничтожать. От мысли, что обычно он в таком состоянии в одиночку проделывает этот путь, выть хочется.

Коридор, гостиная, комната, кровать. На последнюю Матвей практически заваливается. А я думаю о том, как хорошо, что его отмывали и латали профессионалы. Сама бы я точно не справилась. Он слишком большой. Слишком тяжёлый. От такси до кровати — уже подвиг.

Аристов всегда казался мне несокрушимым — монолитом, за которым можно спрятаться от любого шторма. Видеть его таким сейчас — уязвимым, сбитым с ритма — почти физически больно. Внутри поднимается не жалость, нет, Матвей бы её не принял. Это острая, колючая потребность просто быть рядом. Защитить того, кто обычно защищает меня.

Он говорил, что после боев всегда уезжает отсыпаться один. И я невольно думаю: неужели за все эти годы рядом не было никого, кто просто помог бы ему снять чертову обувь?

Я встаю вплотную, чувствуя исходящий от него жар. Без слов тяну край толстовки вверх. Матвей не сопротивляется, только шумно раздувает ноздри, сцепив зубы. Когда ткань идет через голову, он глухо рычит от боли, и этот звук бьет меня под дых.

Опускаюсь перед ним на корточки, чтобы стянуть футболку. Его хриплое, прерывистое дыхание обжигает макушку.

Синяки. Гематомы. Кожа расцвечена жуткими пятнами — от чернильно-фиолетового до грязно-желтого. Пальцы сами тянутся к его животу — осторожно, едва касаясь, будто он сделан из тонкого стекла. Я веду ладонями выше, осматривая каждый след, и в горле встает ком.

— Как ты справляешься с этим один? — шепчу я, не поднимая глаз.

— Обычно я просто забиваю на всё и падаю как есть, — его голос звучит непривычно низко, с хрипотцой. — Но сегодня... сегодня мне чертовски нравится, что ты здесь.

Поднимаю глаза — и натыкаюсь на его взгляд. Густой. Горячий. Процентов на семьдесят пять — тянет этот плавящийся шоколад. Щёки моментально начинают гореть.

Он всё это время смотрел. Ни на секунду не отвёл взгляда, пока я бесстыдно разглядывала его пресс и тонкую дорожку волос, исчезающую под ярко-зелёной широкой резинкой боксёров.

— Какая же ты красивая, Бу… — голос у него срывается, становится низким, царапающим. — Я запретил себе искать тебя глазами до конца боя. Боялся, что накроет не вовремя. И не зря.

Чёртово ММА. Как же мне хочется оседлать его на законных правах. Но головой понимаю, что нельзя. Поэтому продолжаю нагуливать аппетит, довольствуясь его не менее голодными, чем у меня, взглядами и целомудренными приключениями.

Мо протягивает руку и медленно, кончиками пальцев, заправляет мне прядь за ухо. Движение осознанное, собственническое.

— Но я тебя чувствовал. Не потому, что знал, где ты сидишь. Просто ты у меня где-то под кожей, Мира. Глубже, чем я готов был признать.

Его большой палец проходится по моей нижней губе, которую я искусала в кровь, пока смотрела бой. Инстинкты срабатывают быстрее, чем включается мозг. Не разрывая зрительного контакта, я прикусываю его палец, чувствуя на языке слабый привкус соли. Горло перехватывает, и я невольно прикрываю глаза, ловя этот момент на грани нежности и дикого голода.

Опомнившись, испуганно распахиваю глаза, сталкиваясь с ещё более тягучим девяносто процентным шоколадом.

Ноги неприятно затекли. Чёрт знает сколько мы так… Он — на кровати. Я — между его колен, с пальцем во рту. При вспыхнувшей в голове идее импортозамещения щёки и грудь нещадно шпарит.

«Испорченная Мирка», — нашёптывает ехидный голосок внутри.

Матвей прочищает горло и, отнимая моё лакомство, переводит тему:

— Прости за отвратительное гостеприимство. Надеюсь, состояние меня оправдывает. Ты… чего-нибудь хочешь?

— Душ, — улыбаюсь смущённо. — В отличие от тебя, меня никто в шесть рук не отмоет.

Выпрямляюсь — и тут же скулю:

— Уффф… ощущение, будто я на ёжика наступила, — поясняю под нарастающий гогот и болезненные хрипы.

Разобравшись, где у него лежат чистые полотенца и футболки, решаю, что расшатывать эту лодку дальше не стоит. Семеню в ванную и пропадаю там почти на сорок минут — настраиваясь, выдыхая и окончательно прощаясь со стрессом сегодняшнего дня.

Стоя перед зеркалом, я нервно стягиваю узел полотенца на груди. Отражение выдает меня с потрохами: щеки горят не от горячей воды, а от того, что я собираюсь сделать.

Решение принято. Но воплотить его — страшно до онемения в пальцах.

Взгляд цепляется за белую футболку Матвея, аккуратно брошенную на край раковины. Вдыхаю его запах и, наконец, выхожу.

В спальне полумрак. Приглушенный свет ночника мажет тенями по его торсу, подчеркивая каждую мышцу и каждый свежий кровоподтек. Сейчас он кажется пугающе незащищенным — без вечного контроля, просто отдавший себя покою.

Делаю шаг. Потом еще один, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть это звенящее напряжение. Он лежит, закинув руки за голову, и я вижу, как мерно вздымается его грудь. Иногда дыхание сбивается — боль все еще караулит его где-то на периферии сна.

Внезапная вспышка в памяти: октагон, свет прожекторов, его тело, блестящее от пота, и глухой звук удара Рябцева. Горло сжимает спазмом. Прижимаю ладонь к защипавшему носу, подавляя глупый, несвоевременный всхлип.

— Снова влагу разводишь, Буба, — не открывая глаз, выдыхает Мо.

Он находит мою руку вслепую, безошибочно. Пальцы у него горячие, сухие.

— Иди уже сюда. Тебе завтра рано вставать.

Прогнав накатившую страусиную панику, я сдёргиваю полотенце и подбираюсь к нему уже на четвереньках. Нервно, почти не глядя, подцепляю зелёную резинку с крокодилом и узнаваемой надписью. Пальцы дрожат — предательски, заметно. Матвей открывает глаза. В этом взгляде нет ни грамма сна — только тяжелое, концентрированное ожидание.

— Что ты делаешь? — напряженно выдыхает он, и я вижу, как в его глазах вспыхивает темное, узнаваемое пламя. — Мир... воу.

— Можно? — голос подводит, срываясь на шепот, но я не отвожу взгляда. — Я хочу. Если ты позволишь.

«Ну что, Мирка-блудница Вельзевула, карт-бланш получила, а делать что дальше?».

Дай бог здоровья всем порноактёрам, труды которых использовался мной как наглядное пособие для теоретических познаний.

Моё волнение, смешиваясь с чем-то острым, вызывая покалывание на кончике языка. Напряжение Мо подталкивает меня, заставляя двигаться медленнее, смелее, распаляя внутренний азарт. Я чувствую, как вспыхиваю сама — от того, какую власть имею над ним, над его телом. Его взгляд — тяжелый, прошивающий насквозь — действует как допинг.

Медленно вожу кончиками пальцев по его животу, ниже пупка, чувствуя, как перекатываются тугие жгуты мышц. Шумное дыхание Мо через плотно сжатые зубы, выбивает из-под меня опору.

— Приподнимись, — прошу, касаясь края его белья.

Когда ткань скользит вниз по его бедрам, воздух в легких окончательно заканчивается. Видеть его таким — в опасной близости, без преград — совсем не то же самое, что представлять в фантазиях. Он огромный, горячий, и от него исходит почти осязаемая волна первобытной мужской силы.

На его бедре чернеет жуткая гематома от лоу-кика, и я на секунду замираю, боясь причинить боль. Но запах его кожи — терпкий, соленый, с едва уловимой ноткой цитрусового геля — дурманит голову.

— Ты дрожишь, — хрипит он, наблюдая за моими руками.

Я игнорирую его замечание, хотя колени и правда трясутся. Обхватываю его член ладонью, ощущая под кожей пульсацию и вздувшиеся вены. Это кажется чем-то нереально, запредельным.

— Смелее, Буба… — шипит Матвей, когда я подаюсь вперед, касаясь губами его напряженной плоти.

Выступившая капля соли на головке исчезает под давлением языка, и я начинаю стонать от удовольствия.

Кожей чувствую его бешеный пульс, прикован к моим движениям взгляд. Зрачки расширены до темных бездн, костяшки пальцев, сжимающих простыни, побелели.

Смакуя терпкий, не похожий ни на что другое вкус, веду кончиком языка по бархатной коже, исследуя, присваивая себе каждую вену, каждый сантиметр. Мышцы на его животе вздрагивают, превращаясь в тугие жгуты под натяжением. Он кажется высоковольтным проводом, который вот-вот взорвется от перегрузки.

— Возьми глубже! — рычит он, когда я, рисуя очередной виток, резко расслабляю губы и поддавшись азарту, обхватываю головку плотнее.

Внутри всё плавится от осознания того, что я делаю это для него. Для своего Мо. опускаюсь ниже, навстречу его вздымающимся бедрам, чувствую, как он заполняет меня до предела.

— Ахуенно… Нравится? — хрипит заключая в этом вопросе столько собственнических интонаций, что дыхание перехватывает.

Мне не просто нравится — я одержима этим моментом. Воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым. Дыхание Матвея сбивается на рваный ритм, а простыни подо мной — бесстыже мокнут. Я безумно хочу почувствовать его внутри, по-настоящему, но сейчас… сейчас я отдаю всю себя его удовольствию.

— Быстрее… —требует Мо, двигаясь в такт моему ритму. Глотая урывками воздух, чувствую, как напрягается его тело, готовое взорваться в любую секунду.

Зрачки Матвея расширяются, поглощая радужку, пока он смотрит сверху — на мои губы, которые движутся на его члене, не сбавляя ритма.

Еще одно резкое движение и пальцы до боли сжимают мои волосы — а горячая волна обжигает горло. Пока глотаю пряно-солёную, вязкую жидкостью. Матвей откидывает голову на подушку, выплескивая вместе с хриплым матом всё скопившееся напряжение боя.

— Иди ко мне… — Обессилено шепчет подтягивая меня вверх, заставляет лечь на его грудь, и жадно целует, слизывая с моих губ остатки нашей близости.

Колибри в груди счастливо стучит крыльями, как оголтелый. А я — безусловно влюблена и безгранично счастлива.