Глава 41. Мирослава

Прошёл почти месяц после разговора с Ирой.

Я не считала дни — просто в какой-то момент заметила, что внутри стало легче дышать. Не радостнее и не проще, а именно свободнее. В теле что-то перестроилось — как после затяжной репетиции, когда сначала всё сопротивляется, а потом вдруг находишь верное положение. Движения стали точнее, паузы — короче. Я перестала удерживать лишнее напряжение и поняла, что могу существовать без него.

В труппе этого будто не заметили. На меня по-прежнему посматривали косо, шептались за спиной, кто-то даже пустил слух, что я «выжила Вязеву». Первое время это цепляло — неприятно, на уровне кожи. Потом перестало. Объясняться, оправдываться и что-то доказывать я не собиралась. Это ниже моего достоинства.

Я больше не чувствовала необходимости участвовать в этом хоре.

Иру я с тех пор не видела. Майя говорит, что пару раз встречала её в костюмерной — видимо, мать навещала. Я не уточняла. Некоторые присутствия лучше ощущать боковым зрением, не фокусируясь.

Сейчас я по-настоящему общаюсь только с Пашкой и Майей. И этого оказалось достаточно.

Современную постановку под Ноймайера перекроили под Пашу, и теперь он мой основной партнёр почти везде, где раньше выходил Савин.

Савин неделю как вышел из комы. Врачи говорят о ретроградной амнезии —диагноз звучит почти милосердно, если не вдаваться в детали. Я ловлю себя на том, что мысленно перебираю, какие именно фрагменты его памяти мне хотелось бы оставить в прошлом. Всё, что касалось меня, Мо и Кима, пусть там и остаётся.

Эта мысль приходит без угрызений совести. Я просто принимаю её к сведению.

Половина труппы уже отметилась в палате. Скорбные лица, цветы, коллективный жест «мы вместе». По-хорошему, мне тоже стоит зайти — ради баланса и общего спокойствия. Я легко представляю этот выход: выверенная дистанция, сдержанная тревога во взгляде, пара дежурных фраз. Роль не из сложных. Я такие щелкаю на раз-два.

Паша говорит, Савелий спрашивал обо мне исключительно в рабочих терминах. Корил себя, что подвел коллектив. Похоже, он искренне верит: во всем виноват только он сам, и плохое случилось тоже только с ним.

В таком раскладе между нами — стерильная тишь, да гладь.

Значит, придется пересилить себя. Не ради прощения — ради того, чтобы чисто отыграть партию обеспокоенной партнерши. Без надрыва и лишних иллюзий. Еще одна задача, которую нужно закрыть аккуратно.

На сцену Савелий больше не вернется. Врачи не оставили шансов: слишком долгое восстановление, а левую ногу ему собирали буквально по осколкам. Балет не прощает таких «багажей».

Расследование, которое с пеной у рта раздувал его отец, свернуто. Савин признал вину и закрыл дело — буднично и тихо, будто поставил точку в тексте, который самому надоело писать.

Иногда жизнь сама закрывает двери — быстро, без обсуждений и права переспросить. И почти сразу, не спрашивая разрешения, приоткрывает другие.

Я почти прописалась в его сто сорок второй квартире. К родителям выбиралась всего пару раз, и каждый мой отъезд Матвей провожал таким взглядом, будто я ухожу навсегда. Удивительно, как быстро этот закоренелый одиночка впустил меня в свой ритм. И как легко я в нем растворилась.

В его гардеробе, где всё висело по линейке, освободилось несколько полок. Тогда же выяснилось, что никакого хаус-менеджера не существует — Матвей всё делал сам. Поэтому вместе с моими вещами в его строгий мужской порядок ворвалась моя личная анархия. В ванной поселились розовые полотенца, пушистый халат и десяток баночек, оккупировавших все поверхности.

— Так вот почему от тебя все двадцать лет пахнет одинаково, — констатировал как-то Матвей, задумчиво вертя в руках мой клубничный «Бюбхен».

Я не стала уточнять, комплимент это или диагноз. И так знаю — мой запах его сносит. Иногда Матвей такой… камень. Непробиваемый, тяжелый, но по-своему трогательный. Особенно когда искренне удивляется и не может подобрать слова.

Как в мой прошлый выходной. Пока он выжимал из себя все соки в зале, готовясь к бою в ACA, мы с Майей устроили набег на торговый центр. Зарплата на карте и шопоголический кураж сделали своё дело: мы вынесли половину отдела товаров для дома.

Матвей вернулся домой выжатым. И буквально врос в пол на пороге. В его привычно серой, брутальной берлоге материализовались мягкие подушки, пушистые ковры и кашпо с цветами. Мои безделушки смотрелись как спланированная диверсия.

Он молчал, переваривая этот уютный взрыв в своем царстве бетона и стекла. Кажется, в его голове в этот момент просто закоротило все датчики.

Два дня назад он вырвал победу у Трушанова. Эта схватка вывела Матвея на титульный бой в полутяжелом весе — тот самый «бой всей жизни», как твердил дедушка. Я сидела в первом ряду в каком-то полуобмороке. Пальцы сводило от напряжения: я сжимала то ладони Майи, то подлокотники кресла, чувствуя, как внутри всё выгорает от страха за него. Но я не могла иначе — для Матвея было жизненно важно знать, что я там.

Без поддержки я бы просто рассыпалась. Майя и Розарий теперь мой личный «отряд спасения», без которого не обходится ни один поход к октагону. Будь то поединок за регалии или тренировочные бои.

Настоящее безумие случилось перед самым гонгом. Матвей уже вышел к клетке, но внезапно сорвался. Плевать он хотел на регламент: пробился сквозь охрану, фанатов и собственную команду, чтобы просто добраться до меня. Я даже испугаться не успела — очнулась уже в его стальных руках, захлебываясь жадным, отчаянным поцелуем прямо на глазах у тысяч людей.

Дед тогда только охал и картинно качал головой, а сразу после боя отвесил Матвею крепкую затрещину. За нарушение дисциплины, видимо. Я тогда всерьез надула губы: на Матвее и так живого места не осталось после пяти раундов, а тут еще дедушка со своими воспитательными мерами.

В ту ночь, когда бешеный ритм дня наконец сменился тишиной, я впервые сказала это вслух. Сказала то, что он и так знал всю жизнь. И теперь меня не остановить. Я люблю его так сильно, что готова повторять это по семь раз на дню, просто чтобы видеть, как его «каменное» лицо на секунду становится мягким.

Смотрю, как он спит. Мои пальцы замирают в миллиметре от его лица, едва касаясь разбитой губы.

— Почему ты так далеко? — сонно бурчит он, не открывая глаз. — Иди сюда Жвачка, приклеивайся.

— Доброе утро, — шепчу, подползая ближе.

Обычно я действительно липну к нему намертво, но сейчас боюсь задеть свежие ссадины.

Матвей не ждет. Его руки сгребают меня, оплетая талию, и он укладывает голову мне на грудь, вжимаясь лицом в ложбинку между ключиц.

— Проголодался, — сообщает он моим мурашкам. Его ладонь, шершавая и тяжелая, медленно ведет по бедру вверх, к самому краю белья, и обратно.

Пояснения не нужны. Под «проголодался» Матвей подразумевает точно не завтрак с джемом и оладушками. Секс стал нашим общим кислородом: спальня, душевая, кухонный остров и даже заднее сиденье его тачки — мы оставили свои метки везде.

Я рвано выдыхаю и вцепляюсь в его волосы, когда чувствую первое прикосновение пальцев к клитору, вокруг которого уже невыносимо печет.

Четыре дня вынужденного поста. Дедушка над нами разве что со свечкой не стоял, вдалбливая: «Мира, хоть ты меня услышь! Два дня до и два дня после — ни-ни». Срок истек сегодня на рассвете. И судя по тому, как Матвей вжимает меня в матрас, наверстывать он собирается жестко.

— Ты, я смотрю, тоже оголодала, — он усмехается, поймав мой рваный вздох, и на секунду отстраняется, заставляя меня недовольно сопеть от потери контакта.

Я заливаюсь жаром, когда поймав мой взгляд — прямой, собственнический — и медленно подносит пальцы к губам и облизывает их.

— Сладкая, — выдыхает он, одним движением отбрасывая одеяло.

Напряжение внизу живота закручивается в тугой узел. Когда Матвей начинает вычерчивать медленные, дразнящие узоры языком вдоль набухших складочек, я едва не встаю на мостик от остроты ощущений.

— Еще…

Его грудной смех передается вибрацией. Вытянув из тумбочки серебристо синий квадратик и разодрав зубами упаковку он раскатывает защиту по члену.

— Проси еще — дразнит не двигаясь — Давай — произносит с едва ощутимым покачиванием — Пожалуйста Матвей трахни меня, так чтоб ноги отказали и я не смогла танцевать!

Приходится спрятать лицо в ладонях, пытаясь унять смущение, хотя знаю — он именно этого и добивается. Ему нужно, чтобы я плавилась и краснела под ним, признавая свое поражение.

— Пожалуйста, Мо… — я подаюсь бедрами навстречу самостоятельно нанизываясь, когда терпение окончательно выгорает. — Матвей, просто… не останавливайся. Сделай так чтоб на тренировки ноги не слушались.

Я знаю, на что иду. Через час мне нужно быть в репетиционной, стоять у станка и тянуть носок до судорог, но прямо сейчас я готова променять все на его тяжесть сверху.

Этого короткого признания Арестову хватает, чтобы окончательно сорваться с цепи. В его глазах вспыхивает что-то дикое, и он вышибает из меня вскрики вместе с остатками выдержки.

Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но у него есть побочный эффект. Глядя на часы, я понимаю, что из-за наших «марафонов» я снова не успеваю нормально поесть перед репетицией. И это меня расстраивает — выходить на сцену пустой чертовски тяжело, но выходить из его рук еще сложнее.

Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но из-за наших временных рамок я вечно не успеваю к плите. И это радует и угнетает одновременно.

С одной стороны, мне до смерти хочется заботиться о нем — кормить своего чемпиона чем-то полезным и домашним. С другой… честно говоря, мой фирменный омлет обычно подается в комплекте с активированным углем. Причем уголь — это то, во что превращается завтрак на сковородке, пока я отвлекаюсь на Матвея.

Я смотрю на часы. До репетиции в театре меньше часа, ноги после Арестова слушаются неохотно, а в желудке — звонкая пустота.

— Мо, если я умру у станка от голода, это будет на твоей совести, — бросаю я через плечо, пытаясь одновременно найти чистые колготки и не запутаться в собственном халате.

Матвей только лениво наблюдает за моими метаниями. В его взгляде — сытое довольство хищника, который точно знает: никакой омлет не сравнится с тем, что произошло между нами десять минут назад.

— До скольки ты сегодня? — спрашивает он, снова затягивая меня в кольцо рук, будто и не было тех десяти минут, что мы пытались встать. — Заберу тебя. Поедем куда-нибудь, нормально поедим.

— Сегодня без спектаклей. Если в театре не случится очередного переворота, освобожусь около половины пятого. И я с огромным удовольствием приму твоё предложение, — я со смехом проворачиваюсь в его объятиях и на секунду замираю, уткнувшись носом в горячую шею. — Но сейчас мне правда пора.

Под его картинно-жалостливые протесты я всё-таки выскальзываю на свободу. На часах без двадцати девять. До утреннего класса — меньше часа часов, а я еще даже не в пуантах.

С тех пор как я переехала к Матвею, эта утренняя спешка на грани фола стала нашей личной нормой. И я честно пытаюсь с ней бороться, но беда в том, что во сколько бы мы ни завели будильник — результат один. Его руки, утренние поцелуи и это не отпускающее тепло держат нас в постели до последнего.

Кажется, дисциплина балерины пасует перед инстинктами Арестова. И, если честно, мне это даже нравится.