Глава 48. Мирослава

Распечатанные билеты в Нью-Йорк лежат в ящике комода — между старым театральным поясом и конвертом с наличными.

Подарок, о котором я так и не успела рассказать.

Из театра я ушла с волчьим билетом.

Официальная формулировка — «идеологические разногласия». Универсальная фраза: звучит прилично, работает безотказно и карьеру она убивает быстрее любой травмы.

Ни сцены. Ни гастролей. Ни возврата.

Любая российская площадка — включая Большой — для меня закрыта окончательно. А от звона директорского возмущения в ушах позвякивает вот уже четвёртый день.

Столько же со мной почти не разговаривает дедушка. С того самого дня между нами выросла глухая стена, которую не пробить ни слезами, ни тщательно продуманными оправданиями. Для него моё решение уйти из балета — не просто смена курса. Это сокрушительный удар по чему-то нерушимому. По репутации. По фамилии. По последним крохам веры в своё продолжение.

Изо дня в день он пытается повлиять на меня постоянно вменяя тот факт, что сам привёл меня в балетный класс. Был рядом всегда — от первых стёртых в кровь пальцев до триумфальных показов. Даже на расстоянии.

Вначале я злилась, наговорила гадостей. Обида жгла изнутри: почему Киму можно, а мне нет? Дед не срывался на него так, как на меня. Потом конечно успокоилась, прикинув — он уже лет восемь при каждом удобном случае припоминает брату, что тот — «кретин, продолбавший карьеру». Ким для него стал хроническим разочарованием, привычной занозой, которую дед научился терпеть.

Ещё позже, упорядочив нынешнюю реальность в сознании, до меня дошло. Ким был первой трещиной в его идеальном мире грёз, которую он залатал Матвеем. У меня же дублёра для подобного выпада не оказалось. Теперь оба внука — ходячее напоминание о том, что его мечты ничего не стоят.

Остальные члены семьи просто не понимают, в чём дело. Со стороны всё выглядело благополучно. У меня всё получилось, я любила танцевать, мной гордились, пророчили блестящие годы карьеры.

А я взяла и уничтожила это без комментариев.

Если кто и разочарован во мне сильнее дедушки, то это Матвей. У которого я, видимо, в чёрном списке. Звонки и сообщения остаются без ответа. В квартире он не появляется — так говорят консьержи.

В дедушкин зал мне путь заказан: он ясно дал понять, что «посредников в этом цирке не будет» и что «предателей Родина не прощает».

Кульминацией ментального баланса стало решение отдалиться от Майи, и далось оно мне очень непросто. Я не жгла мосты — просто шаг за шагом свела всё к вежливой необходимости. Лишние связи — лишние уязвимости. Не стоит давать Савину ещё один рычаг.

В итоге я осталась одна. Без близких людей и ориентиров.

Воспоминание о благотворительном вечере накрыло внезапно, сбив с дыхания и с мысли. Желание увидеть Мо ещё раз — хотя бы издалека — стало почти осязаемым. Появилась отчаянная мысль: поймать его там, где он точно будет.

Не умолять. Не оправдываться.

Предложить выход.

Если сегодня я смогу его уговорить и он согласится — для меня это будет не обещанием счастья.

Это будет жест надежды.

Обоюдная борьба.

Попытка сорваться с рельс, по которым нас уже несёт.

Последний шанс.

Перед зеркалом в тёмно-синем платье, идеально подчёркивающем глаза, стоит блеклая копия прежней меня. Красивая холодная снегурочка в тонком шёлке от кутюр. Узкие ленты спадают с плеч, обнажая спину. Обращаю внимание на выдающиеся позвонки. Они торчат пиками, демонстрируя худобу. Я потеряла порядка четырех килограмм на нервной почве. И это не предел.

Собрав нервы по крупицам, завожу себя как ключную куклу, движущуюся исключительно механически, дыша неестественно коротко.

Лишь бы он согласился примерить на себя личину Орфея — пройти этот отрезок, не оборачиваясь, на доверии. Там, на расстоянии от Савина, от всей этой воронки, у нас было бы время. Не на иллюзии — на правду. Главное — там правда перестанет быть опасной. Ну нет же у Савелия карманного всевидящего ока. Уверена, Матвей вспылит, но я смогу его успокоить. Он обязательно примет мою сторону и поймёт. Конечно поймёт. По-другому быть не может.