Глава 10

Напряженное молчание повисло в воздухе сразу после речи Коловрата. Боярин обратился к стороже, упредив, что мы немедленно отправляемся в Пронск с его посланием к княжичу Михаилу Всеволодовичу, что старшим на время пути назначаюсь я.

Соратники ожидаемо удивились и напряглись, и, собственно, я ждал начала выяснения отношений сразу, как только мы покинем посад. Однако же никто из дружинников не попытался вслух возмутиться или даже просто заговорить со мной за весь отрезок пути примерно часов в пять. Этакий молчаливый бойкот. Причем, судя по откровенно осуждающим взглядам Микулы, каменному лицу Кречета, избегающего даже взглядом со мной встречаться, какому-то обиженному разочарованию, нет-нет да и мелькающему в глазах братьев-половчан, по брезгливой насмешке Лада, это был именно что дружный игнор. Только Захар оказался словно бы в стороне от всеобщего порицания – случайно встретившись с ним взглядами, я, к своему удивлению, разглядел в них легкий налет сочувствия. Ну хоть кто-то не спешит упрекать, пусть и про себя!

Впрочем, иной реакции от дружного и давно спаянного воинского коллектива, доверяющего своему вожаку, не раз это доверие оправдавшего, я и не ожидал. Точнее, ждал гораздо более худших вариантов, а бойкот соратников… Так себе проблема по сравнению с монгольским нашествием! Впрочем, все равно мне было не по себе, да и объясниться с соратниками так или иначе необходимо. Мне ведь с этими людьми еще в бой придется идти! А потому короткий привал на лесной опушке у старой вырубки показался мне лучшим временем для разбора полетов.

Расседлав Буяна и стреножив его рядом с другими жеребцами, мирно пасущимися на лужку с уже пожухлой, но еще не до конца растерявшей насыщенную летнюю зелень травой, я принялся лично кашеварить. В буквальном смысле: взял свой походный котелок и молча придвинулся к костру, оперативно сложенному братьями, после чего быстро нарезал здоровый кусок сала средними, не очень толстыми шматами и бросил их на дно котелка. Последний же поставил на огонь – в смысле подвесил на сложенной над костром треноге из толстых сучьев, перехваченных сверху веревкой.

Сало вскоре зашипело, растапливаясь и распространяя по округе дивный аромат копченостей, а я меж тем быстро нашинковал две головки лука полукольцами засапожным ножом (в качестве доски мне послужил подходящий пенек) и бросил к салу. Подождав совсем немного – пока лук приобретет благородный золотой оттенок (и с удовлетворением ловя на себе заинтересованные взгляды соратников!), – я щедро бахнул в котелок крупы и пригоршню вяленого мяса. Недолго помешал их так, чтобы крупа чуть обжарилась в сале и целиком пропиталась растопленным жиром (заодно смешавшись с луком), после чего залил пшено уже принесенной Захаром водой. Рядом с нашей стоянкой в роще протекает ручеек, потому-то сторожа здесь и остановилась, так что воду мы раздобыли без проблем, и сейчас она скрыла крупу примерно на два пальца. Щедро сыпанув в варево драгоценной соли из собственного кулька – чем вызвал пусть пока еще безмолвное, но искреннее одобрение на лицах соратников, – я, довольно улыбнувшись, прикрыл котелок крышкой, после чего поймал глазами лицо Кречета, усевшегося на потник чуть поодаль, и негромко предложил:

– Ну что, други, пора бы и поговорить?

Молчание, повисшее над поляной, уже не было нейтральным или равнодушным. Взгляды всех воев скрестились на Кречете, и последний, наконец-то подняв на меня свои глаза, после недолгой паузы неспешно ответил:

– Ну, говори, коли есть что.

Ответил дядька неприязненно, но иного я и не ожидал. Пробежав глазами по лицам соратников, я, чуть волнуясь, торопливо заговорил, впрочем, коротко и по существу:

– Ночью перед самой схваткой мне было явлено видение моей смерти. На стенах Пронска, этой зимой… Во время штурма монголами. Они сожгли город, пороками перебрасывая через стены горшки с горючим «земляным маслом». И пороками же разбили городни, приставив лестницы к проломам, а затем пойдя на штурм. Последнее, что я увидел, это как лечу к земле, раненый стрелой… Потому во время боя с половецким разъездом я и был словно не в себе, да вы и сами это помните! А затем, после допроса половца, следующей же ночью, мне было еще одно видение – как рязанская рать схватилась с ратью Батыя и целиком погибла на льду Вороножа. Тогда я увидел гибель практически каждого из вас.

Вновь я перевожу взгляд по кругу, буквально на короткое мгновение останавливаясь на лицах погибших в будущей сече ратников. И дружинники поняли это – Лад с Микулой явственно побледнели, а братья-половчане, наоборот, нахмурились.

– Наконец, третье видение посетило меня уже прошедшей ночью. Там я увидел не только последний бой боярина Евпатия, но и часть его воспоминаний о семье, потому-то я и решился заговорить с ним, тогда, у храма. Заодно и проверил, правду ли вижу в своих снах иль нет. Выходит, что правду… А если так, то вскоре княжество погибнет под ударами татар. При этом единственный наш шанс изменить ход войны боярин отринул. Он решил не доверять моим снам, не будучи уверенным в том, что это есть не лживые лукавые искушения. Конечно, может, он и прав, но лично я в увиденное во снах верю и хочу изменить хоть что-то – с вашей помощью и помощью княжича Михаила.

Вновь над опушкой повисла тишина, только в этот раз напряженная, тягостная. Решив дать обдумать соратникам услышанное, я поднял крышку и тщательно перемешал закипающее варево, после чего услышал первый вопрос, озвученный Ладом:

– Как готовить кашу, ты тоже в своих снах увидел?

Вопрос был задан в шутливой форме, и это меня спасло. Ибо объяснять снами кулинарное ноу-хау (очевидно, привычный мне способ готовки солдатской каши здесь неизвестен) было бы глупо – да, мол, помимо Батыева нашествия мне еще и рецептура кулеша привиделась! Так, в нагрузку! Но на шутку, прозвучавшую лишь для того, чтобы сбросить напряжение, можно не отвечать прямо, чем я и воспользовался, улыбнувшись и неопределенно пожав плечами.

Секунду спустя раздался вопрос уже Кречета:

– Ну, допустим, ты наяву увидел то, чему действительно суждено случиться. Но что мы можем сделать? Если уж боярин отказался тебе помочь… И о чем, собственно, ты его просил?

А вот это уже конкретика! Посмотрев прямо в глаза дяде, я подробно ему ответствовал:

– Просил я убедить князя отвести рать к Рязани и дождаться владимирцев у ее стен. Также просил, чтобы князь обратился к жителям городов, весей и погостов, расположенных на берегах Прони, призвав их уходить на север или прятаться в лесах: приготовить землянки, перенести запасы в лабазы, срубить засеки – пока не поздно. Объяснил, как можно замедлить движения татарской орды, покуда князь дожидается помощи.

– Ну, так и нам поведай, если не секрет.

– Так отчего же секрет? Поведаю…

Следующие минут двадцать я подробно излагал уже предложенный Коловрату план действий, не забывая при этом попутно помешивать быстро разваривающуюся крупу, один раз мне пришлось долить воды, а к концу моего рассказа наваристая, жирная каша с мясом и салом была уже готова.

– Ну что, братцы, налетай!

Мой рассказ довольно сильно впечатлил дружинников, так что свои деревянные миски они протягивают мне с несколько пришибленным видом. Но как только вои начали есть, напряжение и легкий налет обреченности на их лицах сменился настоящим восхищением и восторгом, отчего я буквально расплылся в довольной, можно сказать, даже счастливой улыбке удачливого повара. И тут же поймал ответную улыбку Кречета, пусть несколько снисходительную, но все же улыбку! А ведь, как кажется, я сейчас в первый раз за все время пребывания в прошлом увидел его улыбающимся – успех, как-никак!

Какое-то время над стоянкой раздается только стук деревянных ложек и редкое чавканье кого-то из увлекшихся трапезой воинов.

Первым заговорил Микула, как кажется, озвучивший мысли всех собравшихся:

– Я такой добрый кулеш в походе ем впервые! Не знаю, какой из Егора выйдет голова, но кашевар получился отменный!

– Ха-ха-ха-ха!

Дружный смех воев, оценивших шутку (и толстый такой намек!) старшего соратника, окончательно развеял остатки охватившей сторожу неприязни, и я постарался тут же закрепить успех, отметив про себя, что кулеш моим соратникам все же известен:

– Да я и не рвусь головой быть. Вон, Кречет и опытнее, и заслуженнее, и сторожу в дозор не раз вел, и в бой! Пусть и дальше старшим над нами будет… Но мне нужно, чтобы вы поступали так, как скажу я. Имею в виду, что если я говорю, что нам нужно в Пронск, то мы едем в Пронск. Если я говорю, что нам следует задержаться в какой-то из весей, значит, задерживаемся. Если говорю: «Здесь перекроем реку рогатками», значит, перекрываем. Иными словами…

– Иными словами, я по-прежнему голова, а ты при нас словно боярин. Так выходит?!

Вопрос задал дядька. Вопрос принципиальный, и прозвучал он довольно строго. На мгновение я даже стушевался, опустив голову, но, поставив на землю уже пустую миску, неспешно поднял взгляд на Кречета и твердо, веско ответил:

– Выходит, так. Возражаешь?

И вновь напряженная тишина, прерываемая лишь фырканьем пасущихся лошадей. Лица дружинников обратились к дядьке, а тот, помолчав секунд двадцать и спокойно выдержав мой взгляд, неожиданно кивнул:

– Нет. Не возражаю. То, что ты говоришь, было толково, сам бы я до такого не додумался. Да никто бы не додумался… Ну а что ты теперь думаешь сказать княжичу? Поведаешь ему о видениях?

Я энергично покачал головой из стороны в сторону:

– Ни в коем случае. Во-первых, у меня не было видений о Михаиле Всеволодовиче Пронском, а значит, и нет того, что могло бы убедить его в правдивости моих снов. Во-вторых, с Коловратом мне воспоминания о его семье не помогли. И даже если после я что-то такое о княжиче и увижу этой ночью или следующей, то что помешает ему или владыке Пронскому сказать, что сны мои есть не что иное, как искушения лукавские?

– Тем более, может, так оно и есть…

Ага, а это Микула уже свои пять копеек вставил. Коротко усмехнувшись, я ответствовал товарищам:

– Может, и так. Но ведь батюшка в храме меня и святой водой напоил, и крест дал поцеловать – все хорошо было… Не знаю, братья, что еще вам сказать и как подтвердить то, что я верю в эти сны. Но в любом случае самый короткий зимний путь к Рязани – по льду Прони. И если хотя бы жители весей и погостов спрячутся в лесах, покуда не случится битва на Вороноже, у монголов будет уже вполовину меньше хашара при штурме наших городов, вполовину меньше захваченного зерна. А если мы с вами и набранными охотниками сумеем еще и приостановить орду, прикрыв отступление князя и уцелевших ратников, дав время жителям Ижеславля и Белгорода бежать, да владимирцам поспеть на помощь, так ведь великое дело свершим!

Чуть слышно выдохнув после того, как едва не назвал охотников современным мне термином «добровольцы», я закончил речь, пытливо вглядываясь в лица явно загоревшихся моей идеей соратников.

Кречет между тем задумчиво произнес:

– Ижеславль – крепкая крепость с внутренним детинцем и тремя валами. И мимо нее не пройдешь, следуя по Прони… Скажи-ка, Егор, а что боярин в грамоте написал княжичу?

Невольно заинтригованный дядькой, я поспешно ответил:

– Что наша сторожа взяла пленника, а тот назвал войско Батыя сильно большим, то есть и не соврал вовсе. Также написал, что советует подготовить местное население к тому, чтобы в лесах укрылось на случай нашествия орды, и что я на словах передам задумку боярина, как замедлить орду.

Чуть замявшись, я продолжил:

– То, что задумка именно боярская, мы решили вместе. Так все ж солиднее звучит, чем предложения простого дружинника.

Немного помолчав, глядя на затухающие угли, Кречет уточнил:

– А сколько, говоришь, воев у Батыя?

– Четырнадцать туменов. Порядка ста тысяч воев.

Напряженные лица соратников чуть побледнели, а вот голова лишь удовлетворенно кивнул:

– Я тебе верю, Егор, верю, что говоришь правду… А раз так, то что нам мешает попросить княжича отправиться к отцу и упредить его об опасности брани с ордой в чистом поле? Боярин Коловрат, может, и не смог бы уговорить Юрия Ингваревича отступить, а вот князь Пронский Всеволод Михайлович точно сможет. Коли сам нам поверит. И если не к Рязани, то хотя бы к Ижеславлю, где крепость сильная, пехоту в поле выставить, а конную дружину до поры в лесах окрестных спрятать и ударить, как время придет.

Я с удивлением покачал головой:

– Мысль отличная! Но как тогда объяснить, что Коловрат отправил нас не сразу к Юрию Ингваревичу в Воронож, а к Пронску?

– Так и объяснить: взяли полоняника, а он кричал, что орда Батыева из четырнадцати туменов состоит, да в каждом тумене едва ли не по десять тысяч воев будет. Коловрат в его слова не особо поверил: мол, пугал нас половец числом орды изрядным; однако же решил на всякий случай предупредить княжича. А вот мы, когда с боя степняка взяли да по первости его допросили, глаза в глаза ему смотря, мы ему поверили. Как и в то, что у татарвы много пороков…

Заодно уж проговорим, что было бы выгоднее встретить ворога у Ижеславля, пешцами реку перегородить, за рогатками спрятав. Затем, как татарва их всерьез потеснит, отступить к крепости, а вокруг нее заранее надолбы поставить, чтобы при отступлении пешцев конники татарские не смогли бы наших воев быстро догнать да в спину порубить у ворот. А вот когда вороги пороки срубят, у стен их поставят, вот тогда конной ратью по лагерю вражескому внезапно и ударить извне, на рассвете, когда самый крепкий сон. Пешцам же помочь гридям из детинца, а когда уж вместе пороки порубят да пожгут, то после всей ратью по льду уходить. Пока Батый очухается, пока орду к бою изготовит, хоть недалеко, но рать рязанская отступит. А там Пронь вновь можно рогатками перекрыть, как ты предлагал, хоть несколько раз подряд! А у Пронска вновь встать, ожидая помощи владимирской. Что скажешь, родич, дядька хорошо придумал?

Мне осталось только восхищенно воскликнуть:

– Как по мне, так дядька Кречет мог бы и воеводой стать с такой смекалкой и разумностью!

Голова в притворном смущении вскинул руки:

– Так я лишь твою придумку только и развил!

Дружинники одобряюще засмеялись, Микула дружески хлопнул меня по плечу, а голова пружинисто вскочил на ноги:

– Ну, коли условились, то после у княжича вразнобой не говорите: чтобы нам поверили, нужно отвечать в один голос. Полоняник сказал: четырнадцать туменов у Батыя, сто тысяч воев, пороки. Коловрат не поверил – мы поверили. Все понятно?

– Чего непонятного, голова? В один голос и скажем, правильно я молвлю, братцы?!

– Правильно, Микула!

Старший дружинник, как видно, действительно озвучил мысли остальных воев, так как их поддержка была столь искренней и дружной, что заставила меня вновь широко улыбнуться и на мгновение поверить в то, что у нас все получится.

А Кречет меж тем громко воскликнул:

– Ну, тогда и нечего рассиживаться, коль время наше столь дорого! Поспешим же в Пронск, к княжичу Михаилу!

Сторожа принялась быстро, впрочем, без излишней суеты собираться. А вот я, озадаченный вдруг пришедшими в голову сомнениями, выбрал удобный момент и подошел к дядьке:

– Кречет, я тут подумал… А если во время вылазки под Ижеславлем наша рать не сумеет уже по льду отступить?

Голова, поправляя седло на своем коне, ответил после недолгой паузы:

– Все может быть. Так и на все Божья воля… Вон, видения же Господь послал тебе явно не просто так! Да и потом, не сумеют прорваться наши на лед и уйти – значит, отступят в крепость. А вернее так: конные гриди верхами все же уйдут, а пешцы вновь в крепости укроются. Попробуй Ижеславль тогда взять без пороков, коли там сильная дружина встанет!

Мне осталось лишь пожать плечами: многое неопределенно, но план головы действительно имеет определенные шансы на успех…