Глава 18
Выдохнув облачко белого пара, я совсем по-мальчишески встряхнул снег ногой так, чтобы в воздух поднялись сотни искрящихся на солнце крохотных снежинок. Красота!
– Ну что, братцы, готовы пролить кровь поганых?
Десяток – всего десяток! – ижеславских витязей, судя по бледным, напряженным лицам, не шибко разделял мой энтузиазм. Впрочем, нерешительности в их глазах я тоже не разглядел, лишь сосредоточенность и легкая отрешенность воинов, что с минуты на минуту рискнут жизнями, вступив в бой.
– Вот и хорошо! Значит так, мужи севера: тетивы натянуть, стрелы из колчанов достать, воткнуть в снег перед собой. Поначалу не высовываемся. Коли дозор развернется и отправится назад, в бой не вступаем. А если нет, атакуем по моему приказу!
Дружинники – одни из лучших стрелков в своей полусотне – согласно закивали в ответ. А я вновь улыбнулся, осознавая, что бесконечное ожидание кончилось, и мы наконец-то встретимся с врагом – на моих условиях! Подумать только, мне удалось невозможное: Юрий Ингваревич отвел рать к Пронску, где дожидается владимирское войско, а в Ижеславце остался сильный гарнизон из трех тысяч ополченцев, что наверняка затормозит продвижение хотя бы части Батыевой рати. В окрестных же лесах у града спряталось пять сотен дружинников ижеславских, белгородских да пронских, с коими мы должны будем объединиться, отступив после арьергардных боев, и напасть на китайских осадных инженеров, когда те начнут строить пороки.
Кинув быстрый взгляд направо, где минут примерно десять назад в паре верст впереди поднялся в небо дым сигнального костра, я с удовлетворением посмотрел вниз, на двойной ряд вмороженных в лед рогаток. Кстати, верхние их концы, обращенные на восток, мы еще и заострили! А всего в трех верстах выше по реке врага ждет точно такая же преграда, причем прямо сейчас, завидев дымный сигнал, там должны начать топить лед до тонкой корки, после чего его присыплют снегом. Будет сюрпризец татарам, сунувшимся к преграде! За третьей же линией рогаток лед усеют «чесноком» (у местных он известен как железные рогульки) да польют его водой из проруби, вмораживая в реку… Еще один сюрприз для Батыя! Посмотрим, насколько ворогам хватит этих препятствий. Надеюсь, как минимум на день мы их выбьем в пределах этих десяти верст!
– Голова, смотри! Показался разъезд!
Благодарно кивнув внимательному дружиннику, я вгляделся в тонкую цепочку следующих по льду Прони всадников – скорее всего, половцев. Навскидку десятка два их, и минут еще примерно через десять они доберутся до нас…
– Ждем, братцы, скоро будут…
Когда половецкий разъезд (именно половецкий, судя по соломенному цвету волос и по вполне себе европеоидным чертам лиц всадников) поравнялся с преградой, один из куманов спешился и, настороженно озираясь по сторонам, подошел к преграде. Напряженными взглядами меряют оба берега и остальные степняки, достав луки и наложив стрелы на тетивы. Но нас они не видят – залегли мы в снегу, предварительно насыпав перед собой невысокий гребень, так, чтобы было непонятно, что он рукотворный. Да пробурили в нем несколько совсем крохотных смотровых окошек, чтобы следить за рекой…
Между тем половец толкнул одну из рогаток, потом еще раз – уже сильнее. После навалился на нее всем весом – не помогло, надежно мы вморозили ее в лед Прони! Отойдя от преграды, степняк сказал что-то сотоварищам, после быстрым шагом вернулся к лошади и тут же запрыгнул в седло. Еще пару секунд спустя разъезд развернулся в обратную сторону и быстро порысил назад.
– Что, отпустим?
Я кивнул в ответ на вопрос Петра, бывшего в десятке старшим.
– Пускай уходят. Два десятка – не столь и великая сила. Главное, что нас не заметили… Тетивы снимаем. И ты это, Петр, возвращайся к сотне и скажи Микуле, что пора выходить к реке. Пока не вернулись татары да не заметили ратников на снегу…
Следующий час прошел в напряженном ожидании, я даже успел уже пожалеть, что не отдал приказ обстрелять разъезд! Но нет, пускай лучше так – наверняка ведь явится сюда не весь тумен разом, а отправят монголы вперед отряд сделать проходы в преграде, а лучше и вовсе убрать ее с реки. Вот тогда-то мы и приголубим поганых, а когда в передовом тумене узнают, что впереди идет бой, то наверняка изготовятся к сече, на что еще время потеряют…
Покуда ждали и своих, и татар, мы с воями успели плотно перекусить копченым салом и сухарями. Хоть и одет весь десяток в овчинные тулупы, подбитые шкурами, поверх кольчуг (не только от мороза спасают, но и дополнительная защита от стрел!), да все же продрогли крепко, огонь ведь не разведешь! А плотная еда в мороз – не самый худший способ согреться…
Пока же мы снедали, к реке под предводительством Микулы вышла из близлежащего леса на лыжах вся моя сотня. Заранее обговорив все с Кречетом да воеводой Твердиславом, мы решили покуда не концентрировать силы на одном участке, а каждый из отрядов расположить у своей преграды на реке. Но при этом после поэтапных столкновений, первые две сотни как раз и отойдут к третьей, пусть татарва гадает, сколько нас на самом деле!
Вои по предварительной договоренности не кучкуются в одном месте, а занимают позицию за гребнем высокого берега Прони, в три ряда, на значительном удалении друг от друга – не менее пяти шагов. Так же, как и мой десяток, ратники втыкают стрелы в снег – привычные русичам срезни, равно хорошие и на охоте, и против бездоспешных врагов. Небольшой запас граненых бронебойных стрел хранится отдельно – они предназначены или монгольским тургаудам, или хорезмийским гулямам…
– Ну что, сотенный голова, готов?!
Ко мне подобрался Микула, крепко хлопнув по плечу. Десятником в сотне я его так и не назначил: ижеславские и белгородские дружинники лучше знают своих, и когда я приказал воям поделиться на десятки да выбрать среди своих десятских голов, они сами довольно быстро определились, кого двинуть в младший командирский состав. Но если в моем подчинении оказалась целая рота (если переложить на современный мне манер), то ротному обязательно нужен заместитель! Вот им как раз и стал надежный, как автомат Калашникова, елецкий дружинник. К слову, сам Микула остался вполне доволен своим назначением – и наоборот, я не увидел у соратника внешних признаков зависти или неудовольствия моим быстрым взлетом…
– Да вроде готов, друже. А там посмотрим, как дело пойдет… Вон, уже идут поганые.
Я действительно заметил впереди колонну бодро рысящих по льду всадников – видать, крепко спешат расчистить проход, получив наказ темника! Микула, переведя взгляд на реку, быстро поменялся в лице, легкая улыбка сползла с его губ, а взгляд сверкнул сталью.
– Я на правое крыло.
– Добре, друже… Вои! Тетивы натянуть да залечь! Стреляем за мной, команду передаем по цепочке!
Ну вот, понеслись теперь томительные минуты безмолвного ожидания – пожалуй, одно из самых неприятных ощущений, что вообще есть в жизни! Сказать, что я волнуюсь – это значит ничего не сказать: от страха аж пальцы немеют да тело деревенеет… И хоть обговорено все заранее, и вои пристрелялись уже к реке, и готовы ременные крепления на щиты, чтобы стрелять, навесив защиту на левую руку локтевым хватом… И хорошо смазанные жиром беговые лыжи сложены уже у ног каждого ратника! Не «фишеры», конечно, но ступательная площадка у них поднята над верхней плоскостью, в ней же находится паз для креплений, а вдоль нижней плоскости идет продольный направляющий желобок. Да и примитивные палки по моему настоянию вырублены – а все одно страшно. И даже не поганых и предстоящего участия в схватке – за сотню страшно, что должна принять первый бой под моим началом. Как я его проведу, сумею ли избежать лишних, напрасных потерь? Сумеем ли вообще остановить передовой отряд татар?! Одному Богу известно…
На ум приходят молитвы, знакомые еще Егору. Я-то в своем настоящем был не особо верующим, но после событий, связанных с переносом, в высшие силы кто угодно поверит! Потому против того, что с губ носителя сами собой срываются слова простейшей молитвы, я ничего не имею:
– Господи, помилуй! Господи, спаси! Господи, сохрани…
Но вот, наконец, враг подобрался к преграде. Навскидку, не менее двух сотен всадников, причем многие облачены в кольчуги и остроконечные шлемы, столь похожие на шеломы русских дружинников, что на мгновение становится жутко… Неужели русичи-наемники идут?! А ведь вооружены бойцы противника прямыми мечами да привычными на той же Рязанщине топорами! Да и одежда у них на нашу похожа, разве что украшена у некоторых мужей непривычными мне узорами… Даже лицами вроде схожи. И щиты нам привычные, деревянные и круглые, с металлическим умбоном в центре! Неужто бродники?!
И словно в ответ на мой немой вопрос, вернувшийся с сотней Петр негромко произнес вслух:
– Мокшане.
А-а-а, вот оно что… Воины князя Пуреша, значит… Обидно. Обидно за мокшан. Одно из двух мордовских племен (эрзи и мокшан), последние жили в сравнительно открытой и доступной лесостепной зоне. И если эрзя во главе с инязором (царем) Пургасом долго отбивалась от татар в укрытых дремучими лесами крепостях, устраивая частые засады и беспокоящие налеты на коммуникации завоевателей, то каназор Пуреш сразу принял власть Батыя.
В последующей войне с Русью мокшане верой и правдой служили завоевателям с востока, но, неся бесконечные потери, решились на очередное предательство уже в 1241 году, накануне битвы при Легнице в Польше (первый раз они предали союзников-владимирцев, отправившись воевать Русь). Пуреш попросил Субэдэя дать его воям отдых, притом тайно сговорившись с князем Генрихом Благочестивым. Во время решающей битвы польских и тевтонских рыцарей (а также некоторого числа моравских воинов и французских тамплиеров) с ордой Батыя мокшане должны были ударить татарам в спину.
Однако хитрый Субэдэй или разгадал предательство, или сумел узнать о том от доносчиков, а то и вовсе решил проучить «прогульщиков»-мокшан и преподнести урок прочим покоренным! Воев Пуреша разоружили под предлогом, что оружие потребуется ордынским ратникам, участвующим в битве, а ночью монголы окружили лагерь мокшан и истребили спящих… Узнав о вероломстве татар и убийстве отца и брата, наследница Пуреша царевна Нарчатка подняла восстание против завоевателей, которое было подавлено татарами с особой жестокостью…
Вот такую горькую чашу испили мокшане во главе со своим царем, возжелавшим спасти народ путем бесчестия, потерявшим воев в боях с теми, кто честно дрался за родную землю, и принявшим гибель, не имея даже оружия, чтобы защитить себя, дать ворогу последний, отчаянный бой!
Впрочем, что говорить о временном союзнике Юрия Всеволодовича (до того воевавшем с русичами), коли на самой Руси только Муромский, Рязанский да Владимирский князья (считаю крупных) оказали друг другу военную помощь!
Черниговский князь не только отказался вый ти с рязанцами в поле, но после чудовищного разорения северо-восточной Руси Батыем на западе и юге никто даже не почесался создать военную коалицию и после выступить против врага единым фронтом! Нет! Князья до последнего продолжали грызться за Киев, пока под его стены не явилась татарская орда, а после среди них не нашлось ни одного действительно мужественного бойца, кто принял бы смерть, защищая древнюю столицу… Да и Ярослав Всеволодович, великий князь Киевский в 1237/1238 годах, разве привел он киевскую да новгородскую рати на Сить на помощь брату?! Чего уж тогда говорить о мокшанах, на кого им было рассчитывать, когда орда монгольская явилась в их земли? Русские князья не помогли даже друг другу, за редким исключением…
Впрочем, в сторону лирику! Мордовские воины уже приблизились к преграде, и полсотни их сразу спешились, перехватив покрепче топоры, двинулись к рогаткам… Остальные же не спешат покидать коней, и многие из них, как и половцы недавно, уже наложили стрелы на тетивы, опасливо и напряженно оглядываясь по сторонам…
– Приготовились.
– Приготовились…
– Приготовились…
Негромко отдав команду, что тут же пошла гулять по цепочке, я аккуратно приподнялся, наложив первый срезень на тетиву, обратил ищущий взгляд на правое крыло сотни. И вскоре увидел быстро поднятую вверх руку Микулы – дошла моя команда до всех воев! А значит, все они смотрят сейчас на меня, ожидая, когда я первым спущу стрелу во врага!
– Ну, с Богом…
Несмотря на онемевшие, затекшие от продолжительной лежки на снегу конечности, я довольно быстро встаю на одно колено, одновременно с тем натянув тетиву и вскинув лук. А после пальцы сами собой отпускают хвостовик стрелы, и следом за ней, всего с секундной задержкой в воздух взмыла еще сотня оперенных смертей!
Мы пристрелялись к ледовой площадке у рогаток заранее. И потому первый залп, у половины воев прошедший вслепую (все ради того, чтобы противник не заметил нас и не успел вскинуть щиты!), густо врезался в приблизившуюся к преграде полусотню «лесорубов»! Дикий крик раненых ударил по ушам так, что я вздрогнул… А на лед, щедро орошенный парящей на морозе кровью, рухнуло не менее трех десятков топорщиков!
– Бей!
Воины выпрямились целиком, и второй залп ударил по ледовой площадке уже более прицельно, добивая раненых и разя тех, кто замедлился, перекидывая щит со спины… Да и сбиться в черепаху мокшане не успели, так что оперенная смерть вновь собрала богатую жатву! Но тут же в воздух взмыл ответный град стрел…
– Щиты!
Я быстро перекрываюсь левой рукой, присев и практически полностью скрыв корпус деревянной защитой. Но ни одна из мокшанских стрел не ударила в нее, а большинство их и вовсе не перелетело гребень высокого берега. Спешат вороги, частят, не пристрелявшись!
– Бей!
И вновь в воздух взмывают русские срезни, ударив в плотную группу всадников! Бешено ржут подраненные животные, кричат покалеченные люди, получившие широкие резаные раны… Как минимум два десятка мокшан распластались на холках лошадей или вовсе рухнули под копыта коней. И еще один залп оперенной смерти отправляем мы во врага! Не зря я приказал воткнуть боеприпас наконечниками в снег, этим получили мы преимущество в скорострельности…
Но уже и в ответ полетели стрелы покоренных! В этот раз одна из них впилась в снег всего в полуметре от меня, а справа, чуть позади, я услышал отчетливые крики боли, раздавшиеся уже со стороны моих ратников…
– Гранеными – бей!!!
Слишком много среди мокшан воев, облаченных в кольчуги да в теплую одежду, под них поддетую. Их срезнями не взять, потому приходится уже сейчас расходовать неприкосновенный запас особо убойных…
Пока я потянулся к колчану да достал снаряд с бронебойным наконечником, изготовился к залпу и враг. Взлетели в воздух стрелы одновременно, и только отпустив хвостовик своей, я тут же закрылся щитом. Вовремя! Один и сразу второй тяжелый, крепкий удар в защиту потряс меня, заставив целый заряд адреналина бешено выплеснуться в кровь!
А рядом на снег упал с пробитым горлом дружинник из десятка Петра… Бьет толчками из раны кровь, тянет ко мне руки молодой мужчина, у кого в Ижеславце остались жена и двое малых деток, смотрит молящим взглядом: мол, помоги, брат! Не хочу умирать! Это в глазах я его читаю отчетливо, а вот произнести ратник уже ничего не может, только хрипит да бешено вращает глазами, еще не веря в скорую смерть… Но вот затрясло воя на снегу, и потух взгляд очередного русича, отдавшего живот за други своя. Стали детки его сиротами… А сколько еще жизней заберет эта война?! Сколько сыновей и дочерей не дождутся отцов своих этой зимой?! И все же пусть лучше гибнут мужчины, чем женщины и дети…
– Бей!!!
Всего полсотни всадников закружило на льду, посылая в сторону берега стрелы; уже давно бы ушли они, да гонит мокшанских ратников в бой Яса Чингисхана! Не могут они бежать без приказа, иначе казнят их, с охотой казнят монголы в назидание остальным покоренным! А еще столько же воев спешились, уже ползут вверх по берегу, проваливаясь в сугробы…
– Десятки белгородских ратников, бейте по тем, кто поднимается наверх! Остальные – добиваем всадников!
И вновь летят стрелы в обе стороны… А указательные и средний пальцы правой руки уже онемели от напряжения; все сильнее болят при каждом натяжении тетивы мышцы… Пот заливает и раздражает глаза, и каждый раз, хватаясь за стрелу, я в ярости скалюсь от боли и ненависти к пришедшему на Русь врагу, что все никак не желает умереть или же бежать… Сражаюсь, словно заведенный, будто какой автомат: достал стрелу, наложил на тетиву, натянул – спустил хвостовик. И снова достал стрелу…
В грудь что-то тяжело ударило, и осознал я себя лежащим на снегу. Всего мгновение не понимаю, что произошло, но потом приходит осознание случившегося… В ужасе скосив глаза вниз, я замечаю торчащее из тулупа древко стрелы и, онемев от ужаса, бешено хватаюсь за него руками, ожидая, что овчина под ним окажется мокрой от крови… Однако с удивлением и одновременно с радостью осознаю, что вражеский срезень лишь рассек одежду, однако кольчуги взять не смог, инерцией удара опрокинув меня на снег…
А всего секундой спустя бросившийся ко мне десятник Петр, увидев, что я не ранен, помог встать и радостно произнес:
– Бегут, бегут вороги!
И действительно, потеряв еще десяток конных стрелков и не менее двух десятков тех, кто пытался подняться на высокий берег, да так и остался лежать в сугробах, мокша, наконец, не выдержала обстрела! Оставшиеся пешцы принялись спешно скатываться вниз, в то время как всадники подвели соратникам лошадей, продолжая стрелять для острастки, обернувшись назад. Я же зычно воскликнул, стараясь, чтобы меня услышала вся сотня:
– Бросьте их! Пусть бегут к своим!
И уже тише, себе под нос:
– Оправдываясь за бегство, наверняка ведь станут клясться, что нас было не меньше тысячи…