Глава 17
Войдя в шатер рязанского князя, Всеволод Михайлович с удивлением обнаружил того понуро сидящим за столом в гордом одиночестве. Перед ним лежала тонко выделанная шкурка, на которой, если приглядеться, можно было прочитать не слишком аккуратно нацарапанные слова. И, судя по сгорбленной фигуре немолодого уже мужчины да опущенным вниз плечам, содержимое этих слов было далеко не радостным…
– Что, Юрий Ингваревич, дурные вести?
Свой вопрос Всеволод Михайлович задал очень осторожно, со всем возможным сочувствием и участием. Но когда государь Рязани поднял на него глаза, владетель Пронский вздрогнул: такую черную тоску редко когда прочтешь в человеческом взгляде! Было очевидно, что случилась беда.
– Сын мой… Федор Юрьевич… Мертв… Убил его Батый!
На последних словах Юрий Ингваревич едва не вскричал, кулаки его сжались от бессильного гнева, но тут же голова его рухнула на грудь, а плечи затряслись. Князь Рязанский сдавленно, по-мужски тяжело зарыдал от раздирающей на части душу боли, а Всеволод Пронский замер, словно громом пораженный. Он и сам безмерно любил своего сына и наследника Михаила, названного им в честь подло убитого на съезде в Исадах отца. И он понимал, хотя и не мог прочувствовать (и не желал никогда испытать!), какую душевную боль испытывает в сей миг Юрий…
Выждав немного, он все же решил уточнить:
– От кого весть черная пришла? И что случилось у Батыя в ставке?!
Князь Рязанский с трудом поднял голову и направил на союзника исполненный боли взгляд покрасневших от слез глаз. Не сразу справившись с собой, он все же сумел вымолвить:
– Человек верный, что с сыном был, успел голубя отправить с посланием… Только и написал, что Батый сына убил, а что, как, неизвестно… Видать, татары все посольство истребили – слова царапаны явно в спешке.
Юрий Ингваревич подал Всеволоду шкурку, на которой действительно было криво выцарапано: «Батый Федора живота лишил». Помолчав немного и дождавшись, когда сраженный страшным горем отец чуть успокоится, князь Пронский уточнил:
– Что же теперь делать собираешься?
В глазах союзника промелькнула пока еще не вырвавшаяся целиком ярость, и он жестко ответил:
– Что-что! Землю свою защищать от врага! Устроим засаду на дороге да ударим всей ратью! А уж там я за сына с поганых спрошу самолично, своей рукой! Ой спрошу…
От лютой ненависти, что напитала слова Юрия Ингваревича, у Всеволода Михайловича по спине побежали мурашки. Однако он нашел в себе мужество решительно возразить:
– Ты не княжество защищать собрался, а мстить! Горе твое отцовское велико, не спорю, но ты по первому не отец, а князь! За тобой не только семья твоя, в том числе и внук новорожденный. За тобой целый народ, земля огромная! Пятнадцать тысяч воев собралось под твоим началом, и ведь каждый из них чей-то сын!
Горько усмехнувшись, государь Рязани с издевкой в голосе ответил:
– И что же хочешь тем сказать? Что вместо брани с погаными мне воев отвести вглубь земель своих? Тех самых воев, что пришли сюда по моему зову, чтобы защитить отчизну от ворога?! Подумай сам, Всеволод Михайлович, могу ли я отступить хоть до той же Рязани и в осаду сесть со всем войском, покуда враг княжество разоряет беззащитное?
Однако князь Пронский не смутился речами Юрия Ингваревича и веско произнес:
– Ежели ты положишь всю рать на границе, то княжество так или иначе падет, и никто уже не сможет защитить людей! Нам хотя бы помощи владимирской дождаться…
– Да неужто?! Но это мы еще посмотрим, падет моя рать али нет! А помощи от Юрия Всеволодовича не жди – голубь от верного человека так и не прилетел с известием о согласии князя Владимирского нам на помощь прийти. Послы же татарские и вовсе заявили, что Юрий Всеволодович теперь их союзник!
Храбрится потерявший сына отец, ярится, жаждет силой помериться ратной с погаными – то понятно Всеволоду Михайловичу, понятно как отцу. Но не как князю, за людей своих перед Богом ответственному!
– Татары много чего могли сказать, да и мы разве сами данниками Батыя не назвались? А голубь – тварь Божья, мог и не долететь, мало ли в лесах наших птиц хищных?! Глупо, Юрий Ингваревич, принимать бой в одиночку! Ведь на одного нашего ратника приходится семеро татар! Погибнет рать без толку, даже если вдвое больше поганых истребим, даже втрое! И тогда уже вся земля Рязанская, да Пронская, да Муромская запылает, некому будет Батыя остановить!
Впервые за все время разговора в глазах Юрия Ингваревича проявился интерес:
– Откуда же тебе известно про семерых на одного?
Всеволод Михайлович ответил прямо, не таясь:
– Прибыли сегодня ко мне вои елецкой сторожи. Они боярину твоему, Евпатию Коловрату, в степи полоняника добыли да про число орды вражьей все выведали. О том и сам Коловрат написал в грамоте!
Однако же князь Рязанский последним словам всерьез удивился, нехорошо так удивился:
– Это ж надо, а?! Мы, значит, сколько разъездов татарских тайком перехватили, с посольством сына моего дружинников верных отправили, чтобы выведали они число поганых, да так его никто точно и не разузнал. А тут вдруг вои сторожи елецкой взяли языка, да он им все и выложил! И боярин Коловрат, вместо того чтобы мне тут же послание написать да воев с ним отправить, отправил его тебе?! С каких пор ты, Всеволод Михайлович, Елец в вотчину получил, воями его распоряжаешься, что они тебя за старшего чтят?!
Князь Пронский несколько смутился, после чего ответил:
– Не мне. Сыну моему, Михаилу, Евпатий грамотку послал.
Юрий Ингваревич тут и вовсе рассмеялся, правда, невесело как-то, а жестко, зло:
– Ха-ха-ха-ха! Вот, значит, даже как! Ну-ка, приведи ко мне воев сторожи, грамотку от Коловрата принеси, а я воеводу Елецкого покличу. Очень уж интересно мне потолковать с ними лицом к лицу!
…Пришел я в себя от ушата ледяной воды, вылитого на лицо. И еще не успел даже осознать, что происходит, как меня тут же отвязали от коновязи (и как я успел сюда попасть-то?!) да, закинув на спину коня, перед седлом всадника, повезли в неизвестном направлении.
Все мои попытки заговорить с наездником из числа дружинников пронских обернулись прахом, столкнувшись со стеной презрительного равнодушия! Однако чем дольше мы находились в пути, тем богаче были палатки и шатры воинские, встречающиеся нам на пути, а когда конь подо мной, наконец, остановился, я увидел роскошный, расшитый позолотой шатер, стоящий на возвышении отдельно от прочих. Покруче будет, чем у Всеволода Михайловича!
И тут сердце мое кольнула тревога: кажись, к самому князю Рязанскому мы явились! А вот то, что меня от пут на руках при этом не освободили, знак совсем нехороший…
Спихнув меня, словно куль с зерном, на землю – ударился я пребольно! – молчаливый дружинник грубо поднял меня на ноги и едва ли не волоком потащил к шатру. Но тут уж я, здорово раздраженный событиями последних часов, рванулся из крепких рук воина и едва не прорычал:
– Пусти!!! Сам пойду!
Рослый, крепкий парень смерил меня с ног до головы презрительным взглядом, однако, посмотрев мне в глаза, недовольно скривился, но все же кивнул, позволив самому дойти до шатра, охраняемого едва ли не десятком гридей в начищенных бронях.
Миновав полог, я оказался в просторном помещении, впрочем, даже вполовину не таком просторном, как шатер Батыя… Так вот, стоило мне сделать шаг вперед, как на меня тут же выжидательно и как-то недобро уставились несколько незнакомых воинов! А помимо них усталый, какой-то надломленный Кречет – не связанный, но и без оружия, – да рыжий крепыш уже с сединой в бороде, в котором я неожиданно узнал (спасибо памяти Егора!) елецкого воеводу…
Еще пристально и одновременно с тем недовольно, неприязненно смотрит в мою сторону Всеволод Пронский! И наконец, в центре шатра восседает на некоем аналоге трона высокий, жилистый мужчина лет сорока – сорока пяти на вид с аккуратно подстриженной русой бородой и в дорогих одеждах. Его серые глаза жестко, требовательно впились в меня взглядом, и мне показалось довольно странным сочетание сквозившей в них решительности и одновременно с тем какой-то подавленности… Ну вот и познакомился я с князем Рязанским!
– А чего это он в путах, а, Всеволод Михайлович?
Юрий Ингваревич обратился к князю Пронскому, на что тот коротко бросил в ответ:
– Дерзил.
Государь Рязани невесело усмехнулся, после чего обратился к воеводе:
– Ну, признаешь своих воев?
Твердислав Михайлович – так зовут нашего воеводу – спокойно ответил:
– Конечно, признаю. Справные, ладные вои. Кречет – голова лучшей в Ельце сторожи, Егор – его племянник. Никогда ничего злого за ними не водилось.
Князь кивнул, словно бы чуть разочарованно, после чего уточнил:
– А что, действительно их сторожа ходила за полоняником для боярина моего Евпатия Коловрата?
И вновь воевода утвердительно склонил голову:
– Было такое, я Кречета потому и оставил в граде со сторожей, чтобы языка в степи взяли да боярину доставили. Тот хотел взять полоняника с собой в Чернигов, чтобы князь Михаил Всеволодович о рати супостата узнал от поганого.
Юрий Ингваревич крепко задумался и заговорил примерно после минутного молчания, обратившись к Кречету:
– Ну а чего ж тогда боярин написал не мне, а княжичу в Пронск?
Дядька, не раз обговоривший со мной все детали, легонько пожал плечами:
– Да потому как веры полонянику особой не было, княже. Великая рать выходит, эти четырнадцать туменов… Правда, он сказал, что не все силы хана в кулак собрались, что ждет Батый прихода туменов из степи со дня на день. Также толковал, будто есть у хана мастера, что умеют пороки строить, и потому в обозе вражеском следуют они под крепкой охраной. С мастерами умелыми, грамотными, поганым стены наши деревянные на один удар! Наконец, молвил полоняник, что зимой рать вражья собирается идти войной на Русь, замерзшими реками продвигаясь, потому как это лучшая дорога до наших городов да весей!
Уже на словах о приходе подкрепления ханского из степи князь Рязанский весь будто подобрался, что не укрылось от Всеволода Михайловича. Когда Кречет закончил говорить, последний негромко уточнил:
– Слышал о таком?
Юрий Ингваревич односложно ответил:
– Слышал.
После чего задал вопрос мне:
– А имена вождей полоняник ваш не называл?
Быстро бросив на дядьку короткий, упреждающий взгляд и чуть мотнув головой, я поспешил ответить:
– Некоторые. Помимо Батыя Кюльхан, сын самого Чингисхана. Мунке, Бури, Берке, Байдар – все они внуки Чингисхана. Наконец, Субэдэй и Бурундай. Это князья-нойоны. Еще я слышал о Пуреше, князе мокшан…
– Достаточно.
Владыка Рязанский надолго задумался, внимательно рассматривая нас с Кречетом, переводя взгляд с одного на другого. Наконец, он тяжело, с какой-то глубокой, потаенной болью спросил:
– Что же вы сразу-то ко мне с такими вестями важными не явились?
В этот раз ответил уже дядька:
– Да говорили же, княже. Не поверил полонянику Коловрат, решил, что привирает он о числе поганых, нас запугивает.
Беспробудная тоска в словах Юрия Ингваревича на мгновение сдавила сердце даже мне:
– Дорого же мне встали сомнения Евпатия…
Неужели князь уже знает о смерти Федора?!
Вновь короткое молчание, после чего следует очевидный вопрос, заданный, однако, с каким-то надрывом:
– Но чего же тогда в Пронск отправились?!
В этот раз слово взял я:
– Потому, княже, что хоть боярин и не поверил словам поганого о семерых татарах на одного нашего ратника, но предположил, что ворог может действительно оказаться сильнее. И что победа в брани может достаться Батыю… Впрочем, с его слов и ты, государь, о том знал – или хотя бы догадывался.
После секундной паузы я продолжил:
– В Пронске же остался княжич, и, отправляясь к Михаилу Всеволодовичу с посланием Коловрата, мы хотели убедить его подготовиться к штурму с использованием пороков да призвать от его имени всех русичей, живущих на Прони, заготовить лесные убежища-зимовки на случай, если пойдут поганые по льду реки, побив рязанскую рать… А по пути мы вызволили из полона татей лесных бродника, что с Дона шел, и тот слова татарина, с боя нами взятого, подтвердил во всем.
Князь помолчал некоторое время, а затем уточнил:
– Ну а коли бы все так и вышло, и побили бы нас поганые прежде, чем упредили вы Всеволода Михайловича, то что дальше-то? Что бы делали?
Мы с Кречетом переглянулись. Дядька, судя по чуть побледневшему лицу и несколько растерянному виду, не нашелся что сказать. Тогда я просто озвучил свои планы на самый худший вариант:
– Мы бы делали то же, что предлагаем сейчас. Собрали бы, сколько смогли, ратников, уцелевших в сече, да ополченцев местных и везде, где возможно, преграждали бы поганым путь по реке рогатками. Да, встав на лыжах, обстреливали бы с высокого берега Прони всех, кто преграду рубит. Да лед на пути татар топили бы, рогульки железные рассыпали… Ведь каждый выигранный нами день – это время для владимирской рати прийти Рязани на помощь! А коли дошли бы до Пронска живыми, укрылись бы в лесах окрестных, дождались бы, как начнут нехристи пороки свои рубить. Тут-то бы на них и напали, постаравшись мастеров их перебить и камнеметы сжечь.
Откинулся на кресло свое Юрий Ингваревич, вновь меряя нас с дядькой взглядами, в которых сквозит и легкое недоверие, и неожиданное одобрение, и непреходящая, терзающая душу боль…
– Вот смотрю на вас, ратники елецкие, и дивлюсь: молодой отчего-то чаще слово берет да вещи разумные речет, в то время как старший отмалчивается. Это отчего же так?
Кречет, однако, спокойно среагировал на подковырку, с достоинством и честно ответив:
– Так придумки по большей части племянника. Я лишь предложил первый бой дать не у Рязани, а у Ижеславца, где крепость сильная и леса обширные, а потому крепкий отряд можно спрятать. Все остальное Егор измыслил.
С удивлением качнул Юрий Ингваревич головой, а после резко встал и неожиданно громко, зычно заговорил:
– Выслушал я вас, вои, да вот что теперь скажу: отныне вы – старшие дружинники, мои верные гриди. И за служение ваше жалую обоих сотенными головами! Вот ваш воевода Елецкий, Твердислав Михайлович, под его началом даю вам поручение важное – исполнить то, что вы и задумали! Перекрывайте реку рогатками, замедляйте поганых, сколько возможно, изматывая боями да обстрелами… Под свое начало получите по полсотне ратников ижеславльских, белгородских, пронских да рязанских! Хватит ли вам трех сотен опытных воев, дабы осуществить задуманное?
Мое сердце радостно застучало в груди, и я, в один голос с приободрившимся Кречетом, восторженно воскликнул:
– Да, княже!!! Грудью встанем, как спартанцы царя Леонида в Фермопилах!
Государь Рязани улыбнулся впервые за время разговора:
– Вот как? И про Леонида знаешь и его спартанцев? Больше их было, чем три сотни, но отход рати прикрывал именно этот отряд… Ну, видно, сам Бог вас ко мне направил, вои…
После чего Юрий Ингваревич обратился уже к своим людям:
– А вы чего стоите? Освободите от пут моего старшего дружинника! Невместно моему гридю верному пред лицом князя стоять связанным, словно татю какому! А ты, Всеволод Михайлович, не серчай, придется простить тебе Егора за дерзость его. Сотенный голова большое дело исполнить должен, опасное: с малой дружиной воев ему придется сдерживать орду великую хана Батыя! Ну а мы ее у Ижеславца дожидаться станем… Верно говорю, князь Пронский?
Отцу Ростиславы осталось лишь глухо, с явной, но, как мне подумалось, показной неохотой прогудеть:
– Прощу, куда уж деваться.
Но после добавил уже чуть более грозно:
– На первый раз прощу!