Глава 16
Выслушав дочку и изредка вступающего в разговор дядьку, князь Всеволод Михайлович Пронский, высокий, начавший полнеть, а оттого выглядящий без брони довольно грузным (но уж точно не столь отвратительно жирным, как Батый!), внимательно посмотрел на нас с Кречетом и Ростиславой, и на губах его заиграла легкая полуулыбка. В сочетании с довольно пышной бородой и одновременно с тем практически гладко выбритой головой… Показалось на мгновение, что перед нами сидит какой-то абрек, и стало как-то не по себе.
– Слушаю вас и дивлюсь. Четырнадцать туменов татар, отступление к Ижеславцу, владимирская помощь…
В шатре отца Ростиславы повисла нехорошая тишина, которую первым решился прервать я, обратив внимание на выделенный особо насмешливой интонацией конец фразы:
– А что не так-то с владимирской помощью?
Князь презрительно-насмешливо посмотрел на меня, и во взгляде его прямо-таки читался вопрос: «А ты кто таков будешь?» Ну или: «Тебе кто дал слово, смерд?!» Однако же вслух он произнес иное:
– Да послы монгольские тут недавно возвращались из Владимира. Говорили, что великий князь желает мира с Батыем и называет его своим союзником!
Произнесено это было с показной издевкой, за которой читалась, однако, тщательно скрываемая досада. Я же пожал плечами и с налетом легкого удивления в голосе ответил:
– Так и рязанцы отправили посольство к хану с богатыми дарами, передав на словах, что готовы платить дать татарам, что не помешало князю Юрию Ингваревичу начать спешно собирать дружины на границе княжества да отправить послов за помощью. Тем более что монголы могли и приврать, увидев, что у Вороножа готовится к бою русская рать… Дождитесь ответа князя Юрия Всеволодовича, а после принимайте решения! Но повторюсь: принять битву на самой границе княжества – это погубить войско без всякой пользы!
Выслушав, не перебивая, Всеволод Михайлович на секунду задержал на мне острый взгляд, после чего обратился к дочери с легким недоумением:
– Славка, а это вообще кто с тобой?
Хм, прозвучало это примерно так: «Что за клоунов ты сюда привела, дочка, и почему я вынужден тратить на них свое время?»
Княжна же, коротко, с легкой досадой на меня посмотрев, развернулась к отцу и быстро ответила:
– Это дружинники елецкой сторожи, батюшка. Они взяли полоняника для боярина Коловрата, следующего с посольством в Чернигов, он хотел показать татарина Михаилу Черниговскому для убедительности. Полоняник и сказал им про четырнадцать туменов, а слова его после подтвердил бродник, вызволенный дружинниками у татей. Они прибыли в Пронск с посланием для княжича от боярина, вот оно… – Тут Ростислава подала берестяную грамоту, и князь ненадолго углубился в чтение.
– Ну, бродникам после Калки веры никакой нет… А интересно, кем же таким был этот полоняник, взятый с боя, что назвал численность Батыевой рати?
И вновь я заговорил первым, упредив ответ Кречета и солгав, ни секунды не колеблясь:
– Десятником, княже. Он был десятником. И пояснил, что войско хана строго поделено на десятки, сотни и тысячи. А десять тысяч есть тумен, и ведут тумены чингизиды, потомки великого Чингисхана. Тот же Батый, например, его внук. Также отдельные тумены возглавляют избранные князья-нойоны, такие как Субэдэй, воевавший с русичами еще на Калке. Также тот десятник сказал, что их войско ожидает скорого прихода нескольких туменов из степи и что Батый собирается атаковать зимой, когда реки скует лед и ими можно будет идти, разоряя одно поселение русичей за другим… А у нас ведь и вправду все городки, веси да погосты вдоль рек стоят. Вот что сказал тот полоняник.
Князь посмотрел на меня сощурившись, какое-то время помолчал… А после вновь обратился к дочери:
– А отчего же сам Михаил не приехал ко мне? Почему старший брат послал тебя?
Ростислава, молодец, ответила без всяких колебаний:
– Он укрепляет Пронск, готовя его к обороне.
Всеволод Михайлович удивленно исказил брови:
– Надо же? И что именно он делает?
Княжна подробно, хоть и несколько сбивчиво, пересказала все предложенные мной мероприятия по укреплению Пронского детинца (надо же, ведь запомнила!). После этого ее отец обратил на нас тяжелый, уже без всякой улыбки взгляд (как оказалось, с ней все же было лучше!) и, какое-то время помолчав, уточнил:
– Про пороки, выходит, вам тоже полоняник поведал?
Я уверенно кивнул:
– Да, княже. И от булгар-беженцев мы также о них не раз слышали…
Всеволод неожиданно отвернулся от нас и истово перекрестился на висящий на шатровой опоре образ Божий, пробормотав короткую молитву… После чего уже с совершенно иными, даже радушными интонациями в голосе жестом пригласил сесть за стол:
– С дороги-то, небось, устали? Поди, есть хотите?! А я, дурак старый, голодом морю… Ну-ка, Прошка!
На зов в шатер тут же вошел стоящий, видимо, у самого входа слуга.
– Принеси мяса вяленого, да меда сладкого, да распорядись о горячем!
Благодарно склонив головы, мы с Кречетом осторожно сели на лавку, в то время как княжна с легкой улыбкой обошла стол, приблизившись к отцу, и нежно так обняв его, поцеловала в щеку. Последний же, приняв нас поначалу довольно строго, неожиданно быстро оттаял, крепко обняв Ростиславу и поцеловав ее в щеку в ответ. Тут же стало понятно, что дела княжеские Всеволод ведет со всей строгостью, но дочь действительно очень любит и наверняка балует.
Когда Прошка принес сладкий хмельной мед и вяленого мяса на закуску и мы с дядькой неспешно пригубили напиток, Всеволод продолжил расспрос, но уже без издевок и недоверия, а вполне себе деловым тоном:
– Значит, мыслите, что Батый пойдет по льду Прони?
Кречет степенно ответил:
– Да, княже, самый короткий путь до Рязани будет поганым по реке.
– И вы думаете на их пути рогатки ставить, водой залитые и ледовой коркой покрывшиеся, а тех, кто попытается преграду порубить, стрелами выбивать?
Я вставил свои пять копеек:
– С берега, да чтобы вои были на лыжах – так можно и от конных в лес уйти. А чем выше станут сугробы, тем лыжникам будет проще татарву бить и уходить от врага.
Князь, сделав щедрый глоток из инкрустированного золотом рога, выполняющего роль кубка, согласно кивнул. После чего уточнил:
– Значит, вы уже и людей упредили, чтобы от поганых могли в лесу спрятаться, чтобы никто их не полонил, верно?
Мы с дядей согласно кивнули, а Всеволод Михайлович, коротко усмехнувшись, уточнил:
– И чья была задумка людей спрятать да бой у Ижеславца принять?
Переглянувшись с Кречетом, я ободряюще ему кивнул, и старшой Елецкой сторожи выложил чистую правду:
– Принять бой у крепости предложил я. Там удобное место для обороны, а посадив в детинце сильную дружину, оставшуюся рать можно в окрестных лесах укрыть. Дождаться, где и когда поганые начнут рубить пороки, да истребить и мастеров их, и сами камнеметы. А после уж можно и к Пронску отойти, стопоря татарву засадами на льду речном… Но изначально про отступление по руслу Прони, да чтобы Батыю путь преграждать рогатками, поставив дружинных на лыжи, да народ в лесах спрятать, придумал племянник мой, Егор.
Князь Пронский важно кивнул, после чего посмотрел в мою сторону. И тут в разговор неожиданно вмешалась княжна, пусть всего на мгновение, но обратив на меня неожиданно горящий, светящийся гордостью взгляд:
– И как укрепить град наш, предложил именно Егор!
В глазах Всеволодовича Михайловича загорелся нешуточный интерес:
– Н-да? Необычно, когда молодой дружинник учит воевод, как град оборонять от пороков, да измышляет, коим образом врага на льду реки замедлить… Откуда же ты такой грамотный и разумный взялся?
Нисколько не покривив душой, я коротко ответил:
– Читал, как в старину греки да ромеи свои крепости защищали. А про рогатины на льду сам измыслил.
В этот раз во взгляде княжьем (равно как и его дочери) промелькнуло искреннее удивление. Но сам факт того, что я назвался умеющим читать, не является каким-то уж невероятным, фантастическим допущением: на Руси люди владеют грамотой. Пусть не поголовно, но священники могут научить наиболее способную окрестную детвору читать, писать и немного считать. Понятно, что у крестьянских детей времени познавать науки крайне мало – в их среде с самого раннего детства ребенок включается в работы по хозяйству. Хотя везде есть свои исключения… Да и зимой времени свободного побольше будет. Но дети дружинных – иное дело. У них также имеются свои обязанности по хозяйству, но их не так много, а само по себе владение тем же счетом для воев просто необходимо! Хоть тот же разъезд степной сосчитать, хоть определить, сколько стрел в колчане осталось… Да и умение написать послание на той же бересте или, наоборот, прочитать для ратников весьма полезно.
Другое дело, что, выучившись письму, счету да чтению, мало кто из тех же воев интересуется чтением и может похвастаться, что прочитал за жизнь хотя бы одну книгу! Да и книг тут в привычном понимании нет, в основном тексты духовного содержания вроде Библии или житий святых. Все художественные, образные произведения народного творчества вроде былин или сказок запоминают на память, их рассказывают или сказители, или же просто родители своим деткам (хотя ведь имеются исключения вроде «Слова о полку Игореве»)… Но возможно встретить и различные исторические труды-хроники, в основном переводы с греческого, и вот знакомством с подобной рукописью (в буквальном смысле!), что чисто теоретически могла оказаться в храмовой библиотеке, я и объяснил свою разумность. И тем самым изумил благородных собеседников…
Всеволод Михайлович удивленно покачал головой:
– Это же надо, какой муж молодой, да уже ученый!
И вновь в разговор вступила княжна, коротко стрельнув в меня глазками с этаким ехидным прищуром и одновременно с тем звонко воскликнув:
– Он и в ратном искусстве ловок да умел, батюшка. Одолел Еруслана в схватке!
Однако же теперь князь, изменившись в лице, отвернулся от меня, обратившись уже к Ростиславе:
– А я смотрю, тебе добрый молодец глянулся, а, дочка?
Девушка стремительно и неожиданно мило залилась краской, что не укрылось ни от меня, ни от отца. На что Всеволод Михайлович мгновенно посуровел и резко произнес:
– Ты эту дурь брось! Он – простой ратник, а ты – княжна! Найдем тебе в мужья ровню, а то удумала…
И тут бы мне промолчать, засунув язык куда подальше! Но неожиданная реакция княжны на, казалось бы, детскую провокацию отца, реакция, твердо означающая, что я действительно ей понравился, в одно мгновение погрузила меня в состояние «море по колено»! Стараясь сохранить голос спокойным, я все же с легким вызовом заметил:
– Но разве Господь не создал людей равными? И разве мы все не потомки Адама и Евы?
Мой вроде бы и невинный вопрос заставил князя стремительно вспыхнуть, а Кречета подавиться медом.
Выждав немного, отец Ростиславы сурово заметил:
– Ты, Егор, поосторожней с речами своими вольными, а то ведь и язык укоротить могут.
Ну, сказал «а», говори и «б». Вон с каким неприкрытым восхищением на меня Ростислава смотрит!
– А чего мне бояться, княже? Наша с вами жизнь и так на одной чаше весов стоит. В следующие несколько седмиц все решится, и коли поганых не остановим, так все одну участь и примем. А в посмертии нет князя или смерда, для Бога ведь все равны…
Князь пару секунд помолчал. Промолчали, замерев от ужаса, и дядька с княжной. И больно нехорошим, тяжелым показалось мне это молчание…
Наконец, Всеволод Михайлович вдруг зычно кликнул:
– Эй, Прошка! Зови сюда Любомира с воями, тут одного наглеца проучить надо!
В этот раз Кречет не стерпел, а, тут же вскочив, быстро выпалил:
– Не губи, княже! Молод еще и горяч племянник, глупость говорит и того не ведает! Позволь самому проучить за дерзость!
Однако Всеволод Михайлович остался непреклонен:
– Поздно уму-разуму учить, нужно было в стороже твоей озорника наставлять да воспитывать. А теперь пусть вкусит батогов!
– Батюшка!
Это уже воскликнула княжна, чудо как хорошенькая от волнения: глаза горят, тонкие ноздри трепещут, полные губки приоткрылись… В любое другое время я бы ею залюбовался, но вот сейчас оно как раз максимально неподходящее для созерцания!
Неспешно распрямившись и одновременно с тем явственно ощутив, как тяжело бьется сердце в груди, как тело немеет от дикого выброса адреналина в кровь, я взялся за рукоять дареной сабли и, заслышав уже за спиной топот ног, спокойно вымолвил очередную дерзость:
– Пороть себя не дам. Живым не…
Но закончить фразу словами «живым не дамся» я уже не успел: голова вдруг взорвалась слева резкой болью, в глазах неожиданно потемнело, и последним, что я увидел, была стремительно приближающаяся земля…
…Оглушивший тяжелым, крепким кулаком будто бы сбрендившего из-за княжны племянника Кречет, в последнее время старавшийся Егора не цеплять, потому как смущали его разительные перемены в парне (словно подменили юнца!), теперь чувствовал за собой острую вину. Недоглядел, не поставил вовремя на место за дерзость! А ведь уже после Пронска стоило… Да все не шла из памяти его схватка с татями на дороге, когда племяш его ослушался, но в итоге жизни их с Ладом и Микулой спас… Вот и думалось с тех пор голове сторожи, что не иначе как рука Божья ведет юнца! И в Пронске себя Егор проявил с лучшей стороны, заставив княжича себя выслушать да согласиться с ним, и в погосте гридя сам одолел, начавшего было народ смущать… Да вот только что ныне из того вышло?! Самому князю Пронскому дерзить осмелился, дурак!
Рухнув на колени перед Всеволодом Михайловичем, Кречет истово взмолился:
– Не губи, не губи дурака несчастного, княже! Батьку его половцы срубили, без отца один матерью воспитывался, вот и дерзит чрезмерно! Но пощади, не лишай живота!
В шатер уже вбежали дружинники, обнажив клинки и разом шагнув к елецкому ратнику, но князь остановил их жестом руки:
– Быть по сему, живота не лишу. И батогами пороть не прикажу, помилую, хотя пошло бы то щенку на пользу! Но только на первый раз! А коли дурь из головы не выветрится да речи дерзкие снова вспомнит, иль на княжну нескромно воззрится, так уж точно несдобровать наглецу! А вот сабельку мне его отдай, не иначе как в Булгаре с боя взята моими гридями, признаю ее! Что же, сын мой подарил? Так а я обратно заберу, пущай теперь урок дураку будет…
– Спасибо, княже, спасибо!
Кречет опустил голову в земном поклоне, а Всеволод Михайлович меж тем приказал воям:
– Берите бездыханного да у коновязи его свяжите. Потолкую с ним к вечеру, когда в себя придет… А ты, ратник елецкий, покуда к стороже своей возвращайся, да не бойся за племянника, худа ему не причиню. Поговорить по душам с ним только и желаю!
Смертельно побледневшему голове только и осталось, как вновь поклониться да, с тревогой глядя на Егора, чье бездыханное тело подняли дружинники княжьи на руки, выйти из шатра.
Дождавшись же, когда и гриди верные покинут его, к отцу обратилась встревоженная и явно огорченная Ростислава:
– Батюшка, разве можно так? Он ведь столько добра нам сделал, все поведал и все рассказал! Да разве…
– Вот за добро его покуда и пощажу. Покуда! Но вечером сам с ним поговорю, и коли дерзить вновь станет, то быть ему поротым, да не батогами, а кнутом!!!
На самом деле Всеволод Михайлович не собирался нарушать данное уже дружиннику слово, да и поговорить с юнцом ему больше хотелось именно о татарах, вдруг еще какую мысль дельную изложит. Но дочку, слишком сильно балованную да ничем с детства не ограниченную (все, что хотелось, все ей, от самых дорогих украшений до портков мужских и стрельбы из лука!), стоило проучить. А то, не дай Бог, действительно когда-нибудь удумает глупость какую совершить! К примеру, сбежит из отцовского терема с каким-нибудь безродным Егоркой да повенчается с ним втайне… Или вовсе греху блудному предастся! Нет, ее стоило проучить, а потому на последних словах князь гаркнул столь резко и грозно, как никогда еще на Ростиславу не кричал! А та возьми да и выскочи из шатра в слезах, следом за дружинниками…
– Вот дура-то, тьфу! Я же ей добра желаю…
Тяжело сел на лавку князь, устало покачав головой. Это надо же, а? Простой ратник да целая княжна, Рюриковна! И ведь нашли друг друга, одного поля ягоды – на двоих дерзости столько, сколько и во всей земле Пронской не сыщешь!
Однако же каков молодец-то, а? На этой мысли Всеволод Михайлович осуждающе покачал головой, но после вдруг улыбнулся. Это ж надо, «пороть себя не дам, живым не дамся»! Виданное ли дело?!
А потом вдруг подумалось князю: так, может, отец мальчишки вовсе и не от руки половецкой пал? Может, согрешила матушка когда с самим князем Елецким? Да теперь, с годами, и раскрыла сыну правду? Хм… Тут владетель Пронска резко махнул рукой: пусть даже и байстрюк княжь его рода, да все равно Ростиславе он не пара, и никогда ему парой ей не стать!
В раздражении Всеволод Михайлович целиком осушил кубок с медом, после чего мысли его приняли совсем иное русло: ладно с дерзостью, но ведь дружинный дело говорил. Стоит потянуть время до прихода владимирских да черниговских дружин, ой стоит! И коли доведется принимать бой, так на границе и в одиночку против всей орды хана Батыя драться совсем глупо выходит…
Решено! Нужно говорить с Юрием Ингваревичем, глядишь, удастся убедить его отступить к Ижеславцу!
– Прошка! Прикажи коня седлать, Любомир пусть воев скликает – к князю Рязанскому отправляемся!