Глава 15
Жарко, душно из-за многолюдства собравшихся в просторном шатре Батыя, украшенном шелками, парчой да позолотой. Темники-чингизиды и нойоны, прислуживающие гостям хана рабы и развлекающие их рабыни, да не менее двух десятков избранных багатуров-телохранителей, именуемых тургаудами…
Тяжело дышится княжичу из-за благовоний, коими обильно натерты полуобнаженные тела танцующих с вымученными улыбками хорезмийских, булгарских и мордуканских наложниц, удушливой вони пота, исходящей от немытых и жирных поганых, приближенных хана (а от него самого в особенности!), от одуряюще густого запаха вареной баранины, стоящей в мисках перед каждым из присутствующих. Вырваться бы с пира хоть на мгновение, вдохнуть чистого степного воздуха, напоминающего о родной земле! Но нет, нельзя: приходится сидеть на подушке и подобострастно улыбаться при каждом взгляде постылого хана, поднимать чашку с кислым кумысом: мол, спасибо за угощения, о Великий!
Может, духота, может, шум от плясок блудных, может, истошные визги шаманов поганых, не иначе как бесами одержимых, так сильно утомили в этот раз княжича Федора, но сегодня вечером сильнее всего сжала сердце его тоска беспробудная! Тоска по дому, по матери, да по жене, красавице-гречанке Евпраксии, да по сыну их новорожденному, Ивану… Словно наяву представилось ему вдруг чистое лицо любимой супруги, объятия ее жаркие, голос воркующий, ласковый, особливо когда жена в любви ему признается… Вспомнился маленький, урчащий да пищащий изредка комочек, укрытый одеялком да пеленками, из-под которых изредка показывалась крохотная ручка с тоненькими пальчиками да столь же крохотное личико с полузакрытыми глазками… Когда прощался с сыном Федор, как же сильно расплакался малыш! Горько так, жалостливо… Горько было и на сердце княжича, но не пустил он тогда тоску в него, понимал, что нужно к Батыю ехать, что должен он наказ отцовский исполнить, беду от княжества отвести!
А вот теперь тоска в сердце пробилась, сколько бы он ни пытался ее в душу не пускать. Но ведь и как иначе? Уже несколько седмиц как посольство рязанское в ставку Батыеву прибыло, да что оно здесь увидело? Великое море людей, войско, коему нет на Руси равных. Поначалу, правда, оно было вполовину меньше, но и тогда казалось огромным, раза в три, а то и в четыре большим, чем рать отцовская, собранная со всех концов княжества! Но и хан тогда принял посланников Юрия Ингваревича благосклонно, ласково, дар им ответный преподнес в ответ на дары русичей; низкорослый монгольский конь да тугой составной лук достались княжичу в обмен на меха богатые, на серебряные да на золотые украшения и посуду… Богаты были дары рязанцев, да еще больше обещал дать отец Федора, согласившись принять власть хана да отдавать в орду выход – десятую часть богатств всей земли ежегодно! Иными словами, признавал он себя данником Батыя, и последний милостиво принял это, но послов оставил покуда при себе: мол, потешить да забавами порадовать монгольскими желал он своих новых данников!
И ведь действительно тешил: едва ли не каждый день справлялись пиры в шатре хана, где прежде всего шаманы сердца добрых христиан смущали, а после забавы блудные с красавицами-наложницами со всех концов земли, чингизидам подвластных, послов развращали. Последние их, правда, избегали, зато поганые в радость с девами забавлялись, не единожды по кругу пуская… Необычно это было в первые дни, стыдно и тягостно даже просто смотреть, но потом вроде привыкли. Да и со своим уставом в чужой монастырь ведь не ходят…
Но в последние дни княжич вдруг словно прозрел: понял он, что Батый не просто так их держит при себе да развлекает, нет! Он время тянет! Точнее сказать, тянул… Верные люди успели выведать, что татары ждут прихода туменов, воюющих в степи с половцами, а вскоре тумены эти и прибыли, стала рать поганых уже едва ли не в семь раз больше рязанской!
Недолгий дал хан отдых новоприбывшим, но вскоре и последние начали готовиться к продолжению похода – латать брони, ковать новые наконечники стрел, править клинки, починять повозки…
Оттого и тревожно стало на сердце княжича, оттого и не находил он себе места, понимая, что орда не остановится на рубежах Руси, что продолжит свой тяжелый бег сквозь разоренные земли покоряемых… И все же теплилась в его душе надежда, что Батый не станет терять воинов там, где его власть уже приняли, где объявили себя данниками. Иначе зачем вообще было принимать у себя рязанское посольство? Зачем соглашаться на десятину от князя Юрия Ингваревича?!
Неужели только потому Батый их и принимал, что тянул время, собирая в кулак орду да разведывая все о Руси? Ведь не только же послы княжеские явились в ханскую ставку, посольство самих монголов отправилось во Владимир и в Новгород! Но ежели хан раньше не спешил атаковать, потому как не знал точно, каковы силы русских дружин и ополчения, да дожидался, когда вся рать его воссоединится, то чего же он ждет теперь?! Вчера ведь вернулись посланные им послы из Владимира, богато одаренные старым князем Юрием Всеволодовичем, набивающимся Батыю в союзники… Нет здесь у монголов врагов соизмеримо сильных, никто не нанесет удар ему в спину, не приютит, не вступится за половцев!
Так что, выходит, скоро начнут поганые поход вглубь земель русских?! Или все же хан отпустит, наконец, посланников в Рязань, согласившись на предложенную дань?! Эх, знать бы наперед, что у царя нечестивого на уме…
От тяжелых раздумий, от съедающей душу тоски княжича отвлек голос ханского толмача, неожиданного обратившегося к старшему рязанского посольства:
– Отчего же наш дорогой гость лицо воротит от столь юных и красивых дев? Великий хан из раза в раз предлагает княжичу свои дары, и каждый раз он отказывается! Неужели тем самым желает обидеть хозяина, явив презрение к юным прелестницам?! Или же русский муж предпочитает чистых ликом мальчиков?
Федор Юрьевич мгновенно залился краской, услышав подобное из уст половца, стоящего позади Батыя и всем своим видом кричащего о любви и почтении к хану! Последний же, уже немолодой, толстый монгол взирал с горы подушек на княжича сквозь крохотные уголки глаз, едва заметные из-за заплывших жиром щек. Сейчас их смеющийся взгляд был направлен на рязанского посла, и тот поспешил вскочить и чуть резковато ответить:
– Содомский грех в наших землях неведом, а коли где когда что и случается, так участников его жестко карают! Что же касается предложенных ханом дев, – тут княжич заговорил уже чуть спокойнее, – то красота их затмевает мой взгляд! Однако не в наших обычаях изменять женам, хан, лишив супружество благодати венчания. Потому я просто не могу принять предложенный дар…
Толмач подобострастно склонился к левому уху Батыя и начал что-то быстро шептать, вызвав на лице последнего нехорошую, глумливую улыбку. Хан негромко что-то ответил, и половец тут же перевел его слова, сознательно добавив в голос торжествующего ехидства:
– Видимо, жена княжича Рязани столь прекрасна, что он не желает и смотреть на других дев! Что же, пусть наш новый данник отправит верных нукеров за красавицей-гречанкой в стольный град, пусть привезут ее с собой, чтобы хан Батый мог насладиться красотой ее лика и нежностью белого тела! Он оказывает тебе великую честь, посол, призвав твою супругу на ложе! А взамен ты можешь взять трех любых наложниц, хоть разом…
Ох, как заскрипел зубами Федор Юрьевич, давя в горле жесткий, гневливый ответ! Это ж надо, его жену, в светлом таинстве венчания обретенную и только-только подарившую ему сына, отдать этому жирному борову?! Да при одной мысли о том, что грязные, измазанные барань им жиром руки воняющего застарелым потом поганого коснутся Евпраксии, у русича в груди зародился звериный рык! Но как можно ответить грубостью, если он посол и от его слов во многом зависит, быть брани или нет?!
– Ну же, чего посол молчит? Рад ли оказанной ему чести?!
Дыхание княжича перехватило от ненависти, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Этот выродок сказал «честь»?! Но лицо толмача оставалось бесстрастным (в отличие от голоса), а вот Батый… Хан не скрывал мрачного торжества в своем взгляде, взирая на Федора, словно довольный кот, загнавший в угол мышь. Он наслаждался смятением рязанского посла, той бурей чувств, что его охватила, но пока еще сдерживалась им…
А потом княжич вдруг все понял. Понял, что Батый сделал свой выбор! И сразу стало как-то легче. С плеч молодого воина упала тяжесть ответственности посла, от одного неосторожного слова которого зависело будущее его родной земли. Теперь стало кристально прозрачно то, что ничего от него уже не зависело… Хан давно уже сделал свой выбор, воевать с Русью или нет, но на всякий случай он разведал обстановку на северо-востоке да собрал свои тумены воедино, прежде чем пойти в поход! И теперь ему был нужен лишь повод. Повод, чтобы начать войну.
И все-то он понимает, поганый, что не честь оказывает Федору, а наносит страшную, смертельную обиду! Понимает, что согласиться с предложением хана он никак не сможет, ибо это против всей сущности православного мужа, воина и, наконец, князя… Ведь как он в будущем станет править отчей землей, коли народ узнает, что молодой княжич даже любимой жены сберечь не сумел, честь ее не защитил?!
Конечно, можно пообещать хану все что угодно, попросить отпустить его в Рязань, чтобы привезти супругу, а уж там встретить врага вместе с отцом… Но ведь не отпустит же его Батый, не дурак хан! Затребует от имени Федора призвать Евпраксию в ставку, а там еще, гляди, заставит смотреть мужа, как насилует любимую жену… Ну уж нет!!!
Просто отказаться?! Так на то Батый, очевидно, и сделал расчет. Ведь если назвавшийся данником отказывается подчиниться и привезти на ложе какую-то бабу (а может, по меркам поганых, оно и нормально, жен позорить!), так нет ему веры и с честным выходом, что рязанцы ежегодно обещают платить!
Н-да, по всему видать, не столь и жалко хану тратить жизни его многочисленных воев… Да и действительно, чего жалеть-то, когда их целая орда, тьма великая, грозная? Ну, пусть потеряет он часть ее – треть или даже половину. Так все одно соплеменников-монголов в пекло никто не погонит, ядро войска уцелеет, а при случае обрастет новыми покоренными! Так что Батыю, по всему видать, важнее сломать русичам хребет, заставить подчиниться их на деле, а не на словах. Важнее, чем жизни нескольких тысяч воев из числа покоренных мордуканов, или половцев, или хорезмийцев, кто погибнет в схватках с орусутами в поле чистом или при штурме их крепостей… Нет у княжича никакого выбора по своей сути. Не считая разве что выбора между честью и вечным позором…
Улыбнулся вдруг Федор Юрьевич нахмурившемуся Батыю, улыбнулся неожиданно побледневшему толмачу – искренне так, открыто! Развел руки, будто желая хана обнять, да всего на мгновение обернулся к пяти ближникам – всем, как и он, безоружным. Последние сидят неподвижно, словно боясь вздохнуть: скованы верные гриди невероятным напряжением, что испытывает человек всякий раз, когда решается, жить ему или умереть.
– Ну что, братцы, на миру и смерть красна, правда?!
Вмиг помертвели вои лицами, поняли, к чему дело идет… А княжич меж тем встал с подушек, двинулся неспешно к хану, к центру шатра, сжимая в руках лишь чашу с давно опротивевшим ему кислым кумысом. Один шаг сделал, два, три… На четвертом же двинулись вперед, навстречу Федору Юрьевичу, верные нукеры Батыя, телохранители-тургауды, на пятом встали пред ним непреодолимой стеной. Облачены батыры в брони дощатые, отблески пламени факелов отражающие, да руки возложили на рукояти булатных сабель!
Тут и толмач уж пришел в себя:
– Что же ответит посол?!
– Что ответит посол…
Княжич повторил вопрос, словно смакуя его на вкус, встав между тем вплотную к тургаудам, поднеся левой рукой чашу с кумысом ко рту, словно желая отпить из нее… А после плеснул он ее содержимое в лицо ближнего воина, на мгновение затмив тому глаза, тут же вырвал из ножен его поясных короткий кривой кинжал!
– Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь!
Описал короткий полукруг кинжал в руках княжича, вскрыв горло не успевшего выхватить саблю батыра, вставшего слева! А на обратном движении русич всадил клинок в шею ослепленного им поганого! И сам уже схватился за рукоять сабли вражьей, потянув ее из ножен…
Яростно взревели за спиной княжича ближники, с голыми руками накинувшись на сидящих рядом татар! Побледнел Батый, поняв вдруг, что от озверевшего орусута отделяет его всего несколько шагов, что нет сейчас между ними верных нукеров! Но уже свистнули в воздухе стрелы тургаудов, замерших у дальнего конца шатра и заранее готовых к схватке. Вонзились срезни в беззащитную спину посла, заставив того изогнуться, рухнуть на колени от острой и резкой боли…
– А-а-а-а-а-а!!!
Закричал отчаянно Федор Юрьевич, поняв, что силы его стремительно покидают и жизни ему осталось всего глоток! Закричал – и последним отчаянным рывком вскочил с колен, вознеся саблю над головой! Один удар, всего один – и смерть его точно не станет напрасной!
Исказилось в суеверном ужасе лицо Батыя, в первый миг не поверившего, что орусут сумел встать живым! Но страх придал когда-то крепкому и умелому степному воину сил: схватил он толмача за ворот халата да с силой толкнул вперед заверещавшего от страха кумана! Тут же рухнул тот, от шеи до пояса разваленный лихим молодецким ударом булатной сабли… Но второго уже не последовало: княжич вложил в атаку всю силу и, считай, весь остаток жизни. Да он уж и замахнуться во второй раз не успел: подбежали сзади двое верных нукеров – остальных же до поры задержала схватка с бешено кинувшимися на них гридями! – да двумя точными уколами в спину пронзили насквозь русича копьями…
Подняли поганые вверх обвисшее на древках тело княжича, будто распятое на кресте! Раскинулись руки его, повисли ноги… И лишь голова Федора Юрьевича не опустилась до того мгновения, покуда не оказалась она напротив отверстия в потолке шатра, покуда не почуял он дуновения ночного, прохладного и свежего ветра… Сквозь него княжий сын в последний миг своей жизни успел увидеть чистое звездное небо – словно у себя дома, в Рязани… А после глаза его навеки сомкнулись.
…Я открыл глаза, в очередной раз проснувшись в поту, дыша лихорадочно и вслушиваясь в удары собственного сердца в ушах. Зараза, да я ведь все смерти, что мне привиделись, наяву пережил, как свою собственную!
Вот только в этой было что-то не так, точно не так… Не сразу я понял, в чем дело, но когда вгляделся в звездное небо над головой, все встало на свои места: оно было один в один как в видении! Расстояние-то сейчас между нашей стоянкой и ставкой Батыя по меркам XXI века, считай, ничтожное: километров двести самое большее, так что вид небесной тверди вряд ли сильно разнится…
Выходит, княжич только что умер?! Зараза!!!
Мы идем вот уже полторы недели, заходя во все встречные погосты и веси, побывав и в городах – в Ижеславце да Белгороде. Везде мы обращались к людям, говоря одно и то же: враг могуч, так что приготовьте зимовку, перенесите туда часть продуктов, нарубите рогаток… Никто из дружинников теперь не пытался мне мешать, тот же Еруслан был подчеркнуто вежлив и уважителен. А бродник Ждан, в конце концов узнав от сторожи, что мне начали сниться особые сны, с чего и началось наше путешествие, отстал с вопросами о бойцовских ухватках. Хотя как он смог себе объяснить борцовские приемы типа скрута колена, прогиба и рычага локтя моими снами, мне самому интересно! Впрочем, возможно, по извечному принципу «странный человек странен во всем».
Вот с Ростиславой, увы, сблизиться не удалось. Более того, после Божьего суда мы обменялись с ней разве что парой фраз. И единственные моменты, когда мы оказывались рядом, – это когда я обращался к людям, а Кречет, Еруслан и сама княжна при необходимости подтверждали мои слова. Но этого было мало… Впрочем, с каждым днем пути, с каждой пройденной на юг верстой, с первыми холодами, резко пришедшими на смену дождям, и первыми закружившимися в воздухе снежинками романтический мотив все вернее и вернее пропадал из моей души.
И вот мы практически достигли острога на Вороноже, где расположилась княжья ставка. Нам остался до нее всего один дневной переход… Однако ныне свершилось убийство княжича, о котором я хоть и не забывал, но при этом старался не думать – как о чем-то неприятном, но и неизбежном. Ведь вряд ли бы мне удалось спасти его, даже если бы я сразу отправился к Юрию Ингваревичу да стал стращать того смертью сына, отправленного в столь важное посольство… Скорее самого укоротили бы на голову! Однако, если мне привиделось то, что случилось наяву, это очень важно… Возможно, именно смерть сына заставит князя принять решение о скоротечной пограничной битве прежде, чем он получит ответ от Черниговского и Владимирского князей!
А значит, завтра нам нужно очень спешить, чтобы как можно быстрее изложить Всеволоду Михайловичу задумку Кречета, чтобы он успел убедить Юрия Ингваревича принять наш план битвы… Успел убедить до того, как последний узнает о предательском и подлом убийстве сына погаными!