Глава 14
– Слушайте все! Слушайте! Татарская орда уже близко, сейчас она стоит на самой границе княжества! Племя поганых столь многочисленно, что на одного рязанского ратника приходится семь степняков. И остановить врага возможно разве что с помощью владимирской рати, да под стенами Рязани! Князь же Юрий Ингваревич разве что задержит Батыя на время. А потому не ждите, когда враг окажется на пороге домов ваших! Уходите прямо сейчас, сегодня, уходите в леса и начинайте копать землянки, пока земля вовсе не раскисла от дождей и не задубела от морозов! Складывайте печи для обогрева, берите с собой запас зерна, уводите скот, кого удастся увести в лес. Кого же не удастся, лучше сразу забейте на мясо с первыми морозами!
Собранный священником да старостой по моей просьбе люд, замерший у врат небольшой церковки, с изумлением, недоумением и даже ужасом вытаращился на меня. Да и как иначе, коли большинство собравшихся – это оставшиеся дома бабы, да детки малые, да подростки и старики, числом совсем незначительные. Мужиков же в силе и вовсе раз-два и обчелся… Большинство мужей, отцов и сыновей, достигших совершеннолетия, ушли в ополчение, ушли защищать отчую землю на дальнем рубеже. И вот теперь приехал я, заявил, что ничего у них не получится! Причем слова о многолюдстве монголов и покоренных ими можно ведь расценить по-разному. Например, так, что родные оставшихся на погосте жителей уже никогда не переступят пороги своих домов…
Да, вести тяжелые, ничего не скажешь! Но если не предупредить людей вовсе, то ведь через несколько недель они все примут лютую смерть от татар! Потому я вновь раскрыл рот, чтобы продолжить говорить о необходимых мерах для спасения, невзирая на безмолвное напряжение собравшихся, как с противоположного конца малой площади раздался вдруг возмущенный и, увы, до боли знакомый голос:
– Это что же ты такое говоришь, ратник, а? Ты чего людей стращаешь, ты чего напраслину на князя возводишь? Не ослышался ли я или ты вправду сказал, что Юрий Ингваревич татарву не остановит?!
– Вот ведь выродок…
Ждан, замерший от меня справа, раздраженно сплюнул под копыта коня. Вставшие же по левую руку Микула и Мал промолчали, но, судя по выражению их лиц, выходкой явившегося на площадь Еруслана в сопровождении десятка воев они остались также недовольны.
Зараза… Старший дружинник вставил свои пять копеек при первой же моей попытке обратиться к людям на привале! Мы организовали его в небольшом погосте всего в паре часов пути конном от Пронска. Собственно, это я настоял, чтобы мы следовали максимально возможно близко к реке, заходя во все поселения, кои удастся объехать по дороге… И хотя изначально я ждал чего-то подобного, но ведь мое предложение зайти в погост и предупредить народ о нависшей опасности, княжий ближник принял без возражения, просто промолчав! А выходит, затаился он, аспид (вот зараза, я даже ругаться начал по-местному)! Дождался, когда я возмущу народ своими речами да подарю ему шанс поймать меня на слове, и уж тут стал докапываться! И ведь предъява его пала на благодатную почву: бабы да старики вылупились на меня уже с откровенной неприязнью и быстро зарождающимся гневом! Со всех сторон небольшой площади послышались гневные и даже истеричные возгласы:
– Ты что, шельмец, нас обманываешь?! Что такое ты говоришь?!
– Какие леса, дожди уже влили, скоро земля вся развязнет!
– Как скот в глушь уводить? Как же я корову, кормилицу, в дубраву поведу, ее ж там волки али медведь задерут!
– Не дам резать мою скотину!
– Да что вы дурака слушаете, гоните болезного отсюда, чего народ смущает?!
Еруслан словно ждал этой фразы, его губы исказила кривая, победная улыбка, после чего он громко воскликнул:
– Мыслю я, что не дурак это никакой, а бродник переодетый! Да что пришел он сюда не просто так, а татарвой был заслан, чтобы народ бередить, люд из домов в леса выгнать накануне морозов, чтобы бабы и детки в чаще сгинули от зверья или голодной смерти!
– Да!!!
– Гнать его отсюда надо!
– Бей бродника!!!
При последних словах почерневший лицом Ждан схватился за рукоять сабли, в то время как я ошарашенно замер, изумленный подобной подлостью. Это ж надо! Я допускал, что невзлюбивший меня старший дружинник попытается устроить какую подляну, но чтобы вот так вот, прямо обвинить меня в шпионаже да предательстве?! Чересчур круто! Ведь после подобных заявлений всю сторожу в буквальном смысле живота лишить могут… Вот ведь тварь!
Не дожидаясь, когда подогретые Ерусланом люди кинутся на нас с палками да кулаками, на что бродник наверняка ответит, пусть не саблей, а плетью (дав повод нахмурившимся пронским дружинникам атаковать сторожу!), я энергично поддал пятками бока Буяна, посылая его вперед. Одновременно с тем ножны покинула подаренная Михаилом Всеволодовичем булатная сабля, и люди испуганно подались назад, а я дико закричал:
– Вот! Вот дар княжича мне за советы разумные по укреплению Пронска! То было при дружиннике, меня оклеветавшем, и зависть его взяла черная! Потому-то он меня и оболгал – сгубить хочет, а саблю булатную с самоцветами себе забрать! Кликайте же сюда княжну Ростиславу, пусть она свое слово скажет, ибо княжна все своими глазами видела, все слышала! Нет обмана в моих словах, правду говорю я про татар!
Люди, удивленные моими словами, заозира-лись, с любопытством и неподдельным интересом рассматривая теперь уже Еруслана. А что, моя версия вполне логична, обыденна и понятна всем окружающим! Зависть – чувство древнее, знакомое людям по всей земле. Разыгравшаяся же на глазах жителей погоста сцена им точно интересна – бабы ведь собрались в основном, а какие у них тут развлечения? Песни, танцы да сплетни! А тут вдруг целое представление в лицах!
Дружинник, побагровевший от гнева и возмущения (кстати, какого-то неестественного, с сабелькой-то я, видать, в точку попал!), дико возопил:
– То ложь! Лжет бродник подлый!!! Да я тебя за поклеп…
Но на последних его словах я, и так уже заведенный до предела, буквально взорвался:
– Что?! Что ты сделаешь, пес паршивый?! Крови моей хочешь?! Так возьми – в схватке честной, один на один! И пусть Господь рассудит, кто правду речет, а кто лжет! Божий суд!!!
С этими словами я соскочил с коня, сняв с седла среднего размера овальный щит. При этом все собравшиеся у церковки люди, как кажется, затаили дыхание от изумления и предвкушения – началось самое интересное! Вперед, правда, подался молчавший до того батюшка – видно, ранее сказать ему было нечего, да и разборки между ратниками духовенства вроде не касаются. Но, очевидно, не касаются до момента смертоубийства, да еще и с отсылкой на Бога, притом что Господь никогда о подобных судах ничего не говорил! Однако, прежде чем священник сумел бы вмешаться, Еруслан громогласно заявил:
– Принимаю! Пусть Бог нас рассудит! Разве что честно ли нам биться, когда в твоих руках булатный клинок?
Смерив с ног до головы презрительным взглядом старшего дружинника, я едко заметил:
– А разве честно было лгать обо мне?! Впрочем, пусть будет по-твоему!
С этими словами я убрал подаренную саблю и вытащил из притороченных к седлу ножен свой старый, привычный клинок. Вернув мне усмешку, Еруслан также обнажил оружие и несколько грузно слез с коня, создав полное впечатление неуклюжести и медлительности, что вызвало у меня довольную улыбку. Может, ты и был хорош лет так пять назад, но сейчас зажрался, дружинный, оброс жирком, замедлился и наверняка утратил былую сноровку…
С этими мыслями я двинулся навстречу к противнику, также шагнувшему вперед. Народ быстро сориентировался, образуя вокруг нас круг-ристалище, что-то ободряюще закричали ратники с обеих сторон, только один батюшка попытался несмело вмешаться:
– Да вы чего? Вы чего удумали, охальники, кровь друг другу пускать?! Да разве ж это по-христиански?! Разве можно…
Но никто на батюшку внимания уже не обратил, а его не слишком громкие возражения прервал зычный оклик Ждана:
– Егор, пусти борову кровь!
– Да, бей его!
– Не подведи, дружинный, упокой бродника!
М-да… Слишком велика оказалась наша взаимная ненависть и желание скрестить клинки, так велика, что передалась собравшимся на площади людям, возжелавшим во что бы то ни стало увидеть кровь и потому не услышавшим увещеваний священника… Правда, бабы с малыми детками поспешили удалиться, зато остальные сплотились вокруг нас неразрывным кольцом.
Всего за пару ударов сердца мы с дружинником сблизились настолько, что я смог разглядеть цвет его глаз – серый кстати.
Злобно скривив губы, Еруслан с ненавистью прошептал:
– Ну что, бродник, готов смерть принять?!
– А ты что, дурак, выходит в свою ложь сам поверил?!
Ничего не ответив, противник резко скакнул вперед, умело рубанув сверху вниз, с правого бока. Но я успел перекрыться плоскостью клинка, направленного острием вниз, и тут же на обратном замахе рубанул с оттягом в ответ, целя в основание шеи! Однако поединщик умело перекрылся щитом и неожиданно резко ударил ногой в мой живот, оттолкнув назад и заставив на мгновение потерять равновесие. Всего на мгновение, но в этот самый миг на мою голову обрушилась вражеская сабля!
В голове шумит, в глазах на секунду темнеет… Зараза! Еруслан, видимо, только прикинулся грузным и неповоротливым! А теперь вот подловил… Клинок дружинника хоть и не прорубил шелома, но явно оглушил меня, отправив в состояние грогги.
И тут пригодился мой спортивный опыт: в полубессознательном состоянии я инстинктивно развернулся на пятках, резко выбросив правую руку, описавшую стремительный полукруг! Этакий бэкфист с саблей, обрушившейся на изу мленного противника, готовившего добивающую атаку, а теперь вынужденного защищаться! Причем удар получился столь сильным и быстрым, что мой клинок провалил поставленный противником блок и самым острием зацепил тому щеку! Ближник княжича невольно вскрикнул, отступив на шаг назад, и тут же я резко бросился вперед, ударом щит в щит свалив поединщика на колени!
Еще не полностью придя в себя, я спешу добить противника и допускаю совершенно глупую, дурацкую ошибку, от души рубанув по умело подставленному под удар умбону! С громким лязгом моя сабля раскололась, оставив в руке обломок клинка, на коий я оторопело, с ужасом уставился, еще не веря в произошедшее…
– Еруслан, стой!!!
Отчаянный и одновременно с тем грозный девичий окрик заставил вскочившего на ноги дружинника задержать уже занесенную для удара саблю! А меня он, наоборот, подстегнул: отбросив бесполезный обломок и одновременно с тем разжав пальцы на ручке-перекладине щита, я резво нырнул под вооруженную руку противника и, чуть присев, крепко обхватил его корпус сбоку. Потянув поединщика на себя, тут же резко распрямил колени, спружинив на них, и одновременно с тем изогнув спину, словно пытаясь встать на мостик! Лихо ругнувшись – тяжелый ведь, зараза! – и уже падая на спину, я развернулся в полете лицом к земле, в то время как Еруслан смачно впечатался спиной в утоптанную площадь…
Не знаю, как смотрелся прогиб со стороны, получился ли он чистым или нет, но жахнулся об землю грузный дружинник крепко, охнув от удара! Более увесистый щит он выпустил, а вот саблю удержал, но клинок оказался зажат моим телом…
Обвив предплечьем левой все еще вооруженную руку дружинника и зафиксировав ее под локтем, я резво развернулся на пятой точке, заправив правую ногу под лопатку поединщика, а левую закинув сверху, фиксируя узел. И тут же встал на мостик, ломая локтевой сустав противника! Рычаг, конечно, получился не особо чистым, но не успевший никак сконтрить Еруслан (еще бы, без опыта в единоборствах, это тебе не сабелькой махать!) вскрикнул от резкой боли, выпустив рукоять клинка! Одурев от выброса адреналина в кровь, я тут же выхватил из поясных ножен нож, желая добить поверженного врага, но тут вновь раздался резкий окрик княжны:
– Не смей!!!
Девичий голос стегнул по ушам, словно кнут, заставив меня замереть, а уже секундой спустя, глядя в расширившиеся от страха глаза Еруслана, я словно бы прозрел, ужаснувшись собственной кровожадности!
Неуклюже поднявшись на ноги, я убрал нож и низко поклонился Ростиславе, появившейся на площади в сопровождении и пронских дружинников, и оставшихся воев елецкой сторожи. При этом Кречет подарил мне очередной гневный взгляд, после чего недоуменно и одновременно с тем осуждающе посмотрел на виновато понурившегося Микулу: как допустил?!
Не понравились мне и хитрые глаза Ждана, смотревшего вроде бы и с одобрением, но одновременно с тем как-то чересчур лукаво: мол, знаю я твой секрет… А-а-а, это он, небось, про ухватки борцовские вновь пытать меня вздумал… Нет, брат, то будет после.
– Прости, княжна, меня за безобразие, но как иначе мне было поступать? Ведь Еруслан меня оклеветал при людях, обозвав бродником, в дружинника ряженым да татарами посланным народ извести! Кто же после таких обвинений мне поверит и в лес уйдет готовить землянки и лабазы, где пересидеть татар будет возможно?! Нет, после этих слов мне только и оставалось или голову на плаху класть, или же на Божий суд за клевету его вызвать!
Подъехавшая ко мне девушка, холодно смотревшая вниз с высоты седла, от негодования сжала губы столь плотно, что они вытянулись в тонкую линию. Но, выслушав мою версию, она тут же обернулась к тяжело поднявшемуся с земли Еруслану:
– То правда? То, что он речет, правда?!
Дружинник понуро кивнул, признавая свою вину, но тут же распрямился, с жаром заговорил:
– Не верю я ему, Ростислава Всеволодовна, не верю! Врет он все, не могли татары такую рать собрать, чтобы на одного нашего ратника было семеро поганых! Народ пугает, на зиму в лес гонит…
– Дурак!!!
На последних словах своего противника я не выдержал, дав волю чувствам:
– Не могли рать собрать?! Не могли?! А как же рать монгольская, что дружины князей Киевского, Черниговского да Галицкого, да половцев им союзных на Калке разметала, а?! А как же Булгар, павший под саблями воев Батыевых?! Что, слабый противник был? Что, никогда булгары русскую рать в поле не били, Муром не брали?! Иль половцы степь покидают, в землю угорскую просто так бегут?! Разве не столетия жили куманы на рубежах наших?! Да ведь только союзная рать Мономаха и прочих князей сумела их отогнать, и то на время!
Ближник княжича примолк, не смея ничего ответить, а я меж тем обратился к по-прежнему окружающему нас люду:
– Не хотите в лесу землянки готовить да запас в лабаз перенести?! Ну, ждите! Ждите, когда Батый по реке пойдет с первыми крепкими морозами, когда лед прочный встанет! Это вам не половцы, что летом через дебри лесные до погоста еще не сразу дорогу найдут, а вы в любой момент в чаще спрячетесь и в ней же прокормитесь. Ждите! Пока морозы ударят такие, что в лесу без крыши над головой остаться да без печи теплой будет смерти подобно! Когда из еды у вас останется только то, что с собой впопыхах схватить успеете! Ждите, когда придет татарва да всех баб, от мала до велика, по кругу пустит, а деток малых и стариков под нож отправит… Ждите! Когда оставшихся в живых, словно скот, плетьми в отару сгонят да после впереди своих воев живым щитом на стену того же Пронска погонят саблями да копьями! Заместо степняков в груди белые стрелы русские примете, дурачье лапотное…
Смачно сплюнув и вдруг осознав, что уже немного отпустило, я продолжил более-менее спокойно:
– Вы поймите, люди добрые, что я не гоню вас жить в лес сейчас! Может, не так сперва объяснил, не так меня поняли… Но я призываю заранее землянки к жилью годные вырыть, печи в них сложить с запасом дров, лабазы приготовить да часть зерна туда перенести. Да ледники будущие уже обустроить, чтобы лед туда кинуть с первыми морозами, сверху убоины наложить. И коль действительно враг подойдет, чтобы было вам куда бежать на лыжах да на санях… И не по льду речному от конных спасаться, а в лесу схорониться, засекой перекрыв путь за собой. Тогда ведь точно сумеете ворога переждать и в полон позорный не попадете! Ну разве не разумно я говорю?!
Кажется, наконец-то прониклись, судя по лицам… Из толпы селян вперед выдвинулся староста, мужик уже явно пожилой и седой как лунь, но еще довольно крепкий, широкий в плечах. И заговорил он пока еще без старческого дребезжания в голосе:
– Дело говоришь, дружинный. Все как ты нам сказал, так и устроим!
– Ну, наконец-то… И вот что, отец: нам ведь и от вас помощь сгодится. Перво-наперво нужно рогаток, между собой скрепленных, изготовить столько, чтобы в ряд их выставить с малым промежутком да реку во всю ширину ими прикрыть. Понимаешь, о чем я?
Староста хитро улыбнулся:
– Да уж понимаю! Случилось и мне по молодости в княжьей дружине погулевать… Может, еще и рогулек железных да острых кузнецу наковать, чтобы на лед высыпать перед конниками?
Я удивленно и одновременно с тем довольно улыбнулся:
– Да еще бы! А что, кузнец в погосте есть, в ополчение не ушел?
Старик ответил мне в тон:
– Да кто ж кузнеца-то отпустит? Вот он, Вышата, среди баб возвышается!
Проследив за рукой старосты, я разглядел действительно возвышающегося над женщинами рослого, крепкого мужчину, молча поклонившегося мне в пояс.
– То добре! А ты, Вышата, ежели железо у тебя останется, выкуй запас наконечников для стрел. Да не только срезней, но и узких, граненых, чтобы могли взять крепкую броню ворогов! А древок на стрелы, перья прошу всех вас, люди добрые, запас заготовить!
И также для всех говорю: вам бы из юнцов, кто уже может из лука стрелять, да стариков, чья рука еще крепка, чтобы удержать топор, хорошо бы собрать хоть малое, но ополчение. Да на лыжи его поставить! Ведь, ежели что, засеку в лесу от поганых может даже малый отряд прикрыть. И если бежать вдруг впопыхах придется, тут ополченцы бы и сгодились…
Кузнецу еще бы хорошо перековать часть топоров широких, плотницких, на узкие, боевые. Вот и железо лишнее на наконечники появится! А заодно и косы перековать так, чтобы острие вверх смотрело, да заточить его с двух сторон. Такой приспособой можно и легкого всадника с седла ссадить, уколов крепко снизу вверх! А можно и рубануть ею поверху, у наконечника-то острие получается широким…
– Дело говоришь, дружинный! Не зря Божий суд ты выиграл!
– Да, молодец парень!
– Сам Господь его к нам послал!
– Ох, девки, я, когда он гаркнул на нас, едва ли на землю не грохнулась! А когда посмотрел на меня, то аж в жар бросило! Любый он мне, ой любый!
Услышав последнюю фразу, оброненную разбитной, довольно миловидной бабой (не иначе как соломенной вдовушкой, с которой не столь и грешно неженатым плоть потешить), княжна, подарившая мне до того вполне благосклонный взгляд и даже чуть улыбнувшаяся, теперь сердито нахмурилась. Хах, да это никак ревность! И ведь от Еруслана она меня спасла, не иначе как заметила в гриднице мои взгляды жаркие, не иначе как зацепил я красавицу высокого полета!
Впрочем, глупой улыбки, которая появилась на моих губах сама по себе, Ростислава уже не увидела: гордо вскинув голову, она тронула коня пятками, посылая его прочь с площади. А ведь по-мужски в седле сидит, в портках, да еще и саадак с луком, и колчан со стрелами к седлу ее приторочены! Эх, огонь-девка, настоящая амазонка! Точнее, поляница – ну, согласно местным понятиям. А последние, в свою очередь, – наследие саровматов (сарматов), в воинских традициях которых было принято, чтобы женщины дрались наравне с мужчинами… Ведь часть разбитых гуннами сарматов слилась со славянами, подарив нам такие вот исключения в лице дев-воинов! Хотя одно из самых могучих и многочисленных сарматских племен уцелело в античной степной войне и здравствует по сей день, по-прежнему имея немалую силу! Это я об аланах, создавших свое царство на севере Кавказских гор и пока еще не сокрушенных монголами…
Задумался я, а княжны уж и след простыл! Зато Еруслан остался на месте, стоит вот, смотрит… Немного раздраженный его ослиным упрямством – ведь проиграл же, что тебе еще нужно! – я посмотрел ему прямо в глаза и с удивлением прочел в них молчаливое раскаяние и вину. Меня подобная перемена ошеломила, а дружинник, дождавшись, когда я посмотрю на него, молча кивнул. Мол, извини, брат, ошибся! Изумленный, я примирительно кивнул в ответ, и только тогда ближник княжича развернулся ко мне спиной и последовал к своему скакуну…