Глава 13

– Что ты сказал?!

Княжич Михаил Всеволодович, молодой статный мужчина с аккуратно подровненной бородой, крепким, выступающим вперед подбородком и умным взглядом проницательных серых глаз, сейчас в изумлении и недоумении направил на меня свой взгляд, будто бы увидев впервые. Но я даже не посмотрел в его сторону, как и в сторону очумело вытаращившегося на меня Кречета. Свои глаза я обратил на нее и повторил для нее, уверенно, с легким вызовом в голосе:

– Если вы сейчас же не отправитесь к отцу и не убедите его поговорить с князем Юрием Ингваревичем, то через несколько седмиц превратитесь в пепел вместе со своим градом.

…То, что мы приближаемся к явному центру местной цивилизации, стало понятно на пятый день пути: концентрация весей и погостов выросла в разы. В середине же шестого дня сторожа добралась до Пронска.

Город меня, можно сказать, немного разочаровал. Крепость, возведенная на холме, возвышающимся высоко над рекой, окружена также и глубокими оврагами, но имеет при этом совершенно небольшие размеры. Побольше, конечно, елецкого детинца раза в два с половиной, а то и три, и состоит из двух разделенных рвом укреплений, одно из которых служит княжьей резиденцией и расположено на дальнем, вытянутом к Прони мысу. Да и стены тут прочные, рубленные тарасами, что внутри забиты землей и камнями, несколько башен, глухих угловых и проезжих надвратных… Но, на мой взгляд, в крепости не сумеет укрыться даже население обширного посада, раскинувшегося у холма. А посад, кстати, вообще не имеет полноценной стены, разве что кое-где прикрыт слабеньким однодревным частоколом…

Заметно одичав за несколько дней пути по слабозаселенной лесостепной глуши, привыкнув к компании немногословных соратников и сопутствующей нашей дороге тишине, оказавшись на улицах Пронска, я был буквально оглушен его многолюдством! Крики играющих детей, женский смех, смущенные, но в то же время заинтересованные взгляды, что украдкой бросали на нас встреченные по пути девушки…

В какой-то момент мы оказались рядом с торговыми рядами, и на нас буквально обрушился гвалт громко торгующихся людей и крики ярмарочных зазывал! А уж от игры балалаек, гуслей и чего-то еще, незнакомого, у меня и вовсе случился культурный шок! Я ведь не слышал музыки с тех самых пор, как оказался в средневековье, и за время пребывания здесь о ее существовании и вовсе забыл (как о чем-то совершенно незначительном и неважном). Теперь же пришла пора изумляться, а с изумлением пришло вдруг понимание и того, что даже вот такой простой, незамысловатой музыки мне прежде очень не хватало…

Стража на входе в детинец нас долго не мариновала; достаточно было сказать, что мы от боярина Евпатия Коловрата к княжичу, по его поручению, да что сами мы ратники из Елецкой крепости, так нас сразу и пропустили. Правда, Ждана дружинники провожали напряженными, оценивающими взглядами, явно с желанием познакомиться поподробнее да поговорить на предмет разбоя на дорогах. Уж больно у бродника вид лихой, звероватый! Такого действительно представишь прежде всего с дубиной на перекрытой бревном дороге, особливо в вечернюю пору… Но вольный воин следовал с нами, а потому пропустили его без всяких придирок.

Внутри кольца стен меня ждал сюрприз, на который я, по совести сказать, не думал и рассчитывать – плановая, радиальная застройка детинца! Во сне я этого не увидел, да собственно, во сне цитадель была целиком охвачена пламенем… Так вот, для меня это было крайне необычно, так как при всей своей любви к истории я знал только тот факт, что до Петра Первого плановой застройки русских городов не было, улочки могли быть кривыми и петлять в самых замысловатых изгибах. Однако вот же оно! Ровные прямые улицы, тянущиеся к возвышающемуся в середине храму, словно лучи солнца, пересекаются кольцевыми улицами, делящими внутреннюю застройку на кварталы и сужающимися в центре. Очень неожиданное решение! И очень грамотное с точки зрения обороны, в случае если у защитников есть мобильный резерв: ведь он может быстро поспеть от относительно безопасной (от случайной стрелы или дротика) площади у церкви к любому участку стены, где возникла критическая ситуация.

Впрочем, в моем прошлом Пронск это оригинальное решение застройщиков крепости не спасло – монголы просто сожгли цитадель. Хотя любопытный момент… Катапульты можно подвести только с западной стороны, куда и ведет главная дорога к детинцу и где есть естественное понижение мыса. А дальность стрельбы катапульт при любых раскладах не превышает двухсот пятидесяти метров… Тут нужно подумать!

Миновав основной кром, мы оказались у перекидного (!) моста, соединяющего оба укрепления и опущенного в текущий момент, где нас ожидал второй короткий досмотр. Удивительно, но немногочисленная стража из личной дружины княжича, состоящая из двух сотен гридей и оставленная князем Всеволодом Михайловичем в Пронске, и здесь особых препятствий чинить нам не пыталась, равно как и разоружать нас. Удивляясь и втайне радуясь подобной удаче, мы, наконец, оказались и в самом сердце детинца – княжеской резиденции.

Трехэтажный, с пристроенной башней-смотрильней, украшенный наличниками и опоясанный балконами-гульбищами на уровне второго этажа, княжий терем меня, признаться, впечатлил. Впрочем, рассмотреть его во всех подробностях у меня не вышло: нас уже ждали, упрежденные стражей. Холопы с почтением приняли лошадей, в то время как княжий тиун пригласил сторожу отобедать с дороги. К князю же в гридницу он позвал только старшего среди нас воина, но Кречет настоял на том, чтобы на переговоры отправился и я.

С часто бьющимся сердцем я переступил порог гридницы, с удовольствием отметив, что попал в действительно воинскую залу! Просторное, светлое помещение с возвышающимися в центре дубовыми резными колоннами, украшенное медвежьими, волчьими и лисьими шкурами, а также развешанным на стенах оружием и щитами. Оно показалось мне красивым эта-кой суровой, ратной красотой, в коей нет ничего лишнего, но от вида которой сердце начинает стучать сильнее, а руки сами тянутся к рукояти клинка! Посередине залы расположился длинный массивный стол с лавками для избранных ратников, а у дальней от входа стены я разглядел княжий помост с украшенным резным орнаментом «троном». В момент, когда мы вошли в гридницу, он пустовал, но буквально через минуту в залу стремительно вошел молодой широкоплечий воин в сопровождении тиуна и двух матерых дружинников, то ли телохранителей, то ли воевод…

Это был княжич Михаил Всеволодович. Легонько опустив подбородок, он ответил на наши поясные поклоны, после чего принялся не слишком внимательно слушать заранее отрепетированную и обговоренную в самых мелких деталях речь Кречета, демонстрируя при том легкое нетерпение.

…А потом в гридницу вошла она, затмив собой все происходящее, для меня затмив собой все вокруг. Вдруг сразу вспомнилось, как когда-то давно, еще в школе, моя тетя спросила: «А было такое, чтобы ты увидел девушку, а у тебя при виде нее сердце замерло, екнуло?» Я тогда посмеялся над ее словами: мол, да глупости это все, я в подобную фигню не верю! Но вот теперь оно не просто екнуло, оно замерло в груди, словно и вовсе остановилось… А потом начало биться так, будто хочет сломать клетку из ребер и вырваться наружу!

Я замер столбом на месте, не слыша и не видя происходящего, и смотрел только на нее – на среднего роста девушку в облегающем стройную фигуру синем платье, перепоясанном у тонкого стана… Смотрел на благородное, чистое лицо ее с легким изгибом сужающихся к уголкам глаз бровей, кои ранее было принято называть соболиными, смотрел в большие, выразительные зеленые глаза, обрамленные пушистыми ресницами…

Девушка поймала мой взгляд, и в очах ее отразилось недоумение, неудовольствие, возмущение и… немой интерес, даже этакий вызов! Что, в свою очередь, подогрело меня до состояния «море по колено»! Тонкий изящный носик, лицо, сужающееся к идеальному подбородку, пухленькие, красиво очерченные губки – чуть приоткрытые, благодаря чему я смог разглядеть верхний ряд ровных зубов девушки… Да высокий, чистый лоб, открытый благодаря убранной назад копне чуть вьющихся, черных как смоль волос, сплетенных в спускающуюся к самой талии тяжелую косу, украшенный богато инкрустированным золотом очельем, невероятно идущим красавице!

Я замер, неверяще и одновременно с тем с восторгом рассматривая вошедшую в гридницу незнакомку, даже не подумав о том, что это может быть жена княжича, а за столь дерзкие взгляды муж может с меня и спросить! Но нет же, не жена, иначе была бы в платке, точнее, гораздо более богатом и изысканном головном уборе типа кокошника, скрывающем волосы и подчеркивающем статус замужней женщины…

В какой-то момент я ясно ощутил, что испытываю острое, буквально непреодолимое желание заговорить с ней – вот только что я мог сказать?! Но, испытав подобную потребность, я в то же время словно бы включился в происходящее, как раз чтобы услышать вердикт княжича на явно оборванную речь растерянного и смущенного Кречета:

– Я подумаю, что можно сделать. Но если князь Юрий Ингваревич решил принять бой на Вороноже, не пуская ворога в земли княжеские, то так тому и быть!

И вот в этот самый миг я впервые разлепил рот, заговорив резко и решительно:

– Если рязанская рать вместе с пронскими, муромскими и прочими витязями примет битву, она погибнет целиком, а после погибнете и все вы.

– Что ты сказал?!

Княжич Михаил Всеволодович в изумлении и недоумении направил на меня свой взгляд, будто бы увидев впервые. Но я даже не посмотрел в его сторону, как и в сторону очумело вытаращившегося на меня Кречета. Свои глаза я обратил на нее – и повторил для нее, уверенно, с легким вызовом в голосе:

– Если вы сейчас же не отправитесь к отцу и не убедите его поговорить с князем Юрием Ингваревичем, то через несколько седмиц обратитесь в пепел вместе со своим градом.

Михаил Всеволодович смерил меня с ног до головы неприязненным взглядом, но, прежде чем он открыл рот, заговорил один из дружинников, с этакой насмешкой человека, едва ли не физически ощущающего свое превосходство:

– Это кто же у нас такой дерзкий? Ты как с княжичем разговариваешь, а?! Уж не хочешь ли быть поротым, стервец?!

С едкой усмешкой посмотрев на говорящего, с явным неудовольствием оторвавшись от созерцания княжны (ну а кто еще мог так запросто войти в гридницу из незамужних дев?!), я подождал, пока ближник Михаила начнет наливаться дурной яростью под моей ухмылкой, после чего ответствовал, буквально на мгновение опередив вспышку гнева последнего:

– Говорит тот, кто уже был в степи и скрестил саблю с татарами. Говорит тот, кто был при первом разговоре с полоняником. Четырнадцать туменов. Четырнадцать! И в каждом тумене изначально было десять тысяч воев. В орде Батыя сейчас не менее семи рязанских ратей. Вы вообще слушали Кречета? А не верите нашим словам, так спросите бродника, примкнувшего к стороже, он как раз с Дона на Русь шел. Он сказанное подтвердит, слово в слово…

Так вот, если рать княжеская погибнет, ни один из городов наших не устоит перед ворогом, и не отсидеться вам за стенами крепкими. У Батыя множество хитроумных китайцев на службе, которые строят пороки, и им тарасы рубленые проломить не проблема, как и перебросить через них горшки с зажигательной смесью, чтобы зажечь город… Боярин Коловрат нам поверил и передал грамоту с посланием для князя Михаила Всеволодовича. Только в ваших руках сейчас судьба рязанской рати. Да и всего княжества!

Я сделал шаг навстречу к княжичу, протянув тому берестяную грамоту, написанную для него Евпатием (до того как-то не нашлось момента ее отдать). Последний, однако, продолжил стоять на месте, прожигая меня подозрительным, строгим взглядом, но тут вдруг гридницу огласил громкий и одновременно с тем мелодичный девичий возглас:

– Михаил, нам нужно ехать к отцу! Посмотри на них. Порубежники правду говорят, такого не выдумаешь! Да и боярина Коловрата многие знают, не стали бы они о нем врать!

Последний правитель Пронска (в моей истории) с неудовольствием сделал шаг навстречу, взяв бересту в руки, при этом обернувшись к сестре и с раздражением заметив:

– Тебе, Ростислава, нечего лезть в разговоры ратные!

– Однако же именно она услышала меня! А вот вы к словам Кречета были глухи.

Да что я делаю! Тут не просто «язык мой – враг мой», тут пахнет серьезным наказанием, вон, дружинные уже за рукояти мечей взялись, а дядька мой и вовсе мертвенно побледнел! Да еще княжна Ростислава (м-м-м, а имя-то какое звучное…) не вовремя прыснула со смеху! Однако, когда Михаил Всеволодович вновь обратил на меня свои глаза, я разглядел в них искорки смеха:

– Тебе красота моей сестры, видать, весь разум затмила, ратник! В иное время за столь дерзостные речи можно было бы и языка лишиться!

Усмехнувшись, впрочем, без всякой злобы, Михаил продолжил:

– Но за смелость тебя хвалю, за нее и прощаю… на первый раз. Про то же, что Батый-хан пришел с ордою сильною в наши земли, слышу я не впервые. Беглецы из Булгара, да и ищущие у нас спасения половцы – все кричат о «великой тьме». Князь Юрий Ингваревич также про то слышал, но все равно рать вывел к Вороножскому острогу… И отец мой, князь Пронский, отправился с ним, строго наказав мне беречь град и защищать его!

– Однако теперь вы знаете не о «великой тьме», а о настоящем числе татарской рати. И что, даже не попытаетесь отца упредить да попробовать дружину рязанскую спасти от неминуемой гибели?

Княжич словно бы в раздумье качнул головой, после чего ответил просто:

– Попытаюсь. Как же иначе. Но послушает ли меня отец, захочет ли говорить с князем Юрием Ингваревичем?..

– Меня послушает!

Княжна произнесла эти слова с откровенным вызовом, а когда старший брат обернулся к ней, вскинула подбородок вверх, словно вступив с Михаилом Всеволодовичем в немое противоборство! Однако же, прежде чем последний огласил бы свое решение, наверняка послав бы на все четыре стороны и строптивую сестрицу, и дерзкого ратника, я быстро проговорил:

– Я знаю, как подготовить город к осаде так, чтобы монголы не сразу взяли крепость.

Правитель Пронска вновь обернулся ко мне, вновь смерил с ног до головы взглядом, теперь, правда, оценивающим, после чего разлепил губы и с едкой насмешкой в голосе ответил:

– Ну, говори.

Не отпуская взглядом его глаза, я быстро, возможно, излишне волнуясь, начал перечислять необходимые мероприятия для защиты крепости:

– Прежде всего нужно знать, что пороки татарские бьют на триста шагов. Свыше этого расстояния только самые большие и мощные из них, манжаники, могут метать уже не валуны или ледяные глыбы, а легкие горшки с зажигательной смесью, к примеру, за стены. А чтобы они не смогли на это расстояние к детинцу приблизиться, достаточно выкопать еще один ров как раз за триста шагов от его западной стены. А еще от него и до самой крепости нарыть глубоких волчьих ям и врыть в землю надолбы. Пока татарва все это засыпать будет, да по морозу, когда почва уже затвердеет, времени пройдет немало.

Михаил Всеволодович согласно кивнул головой, коротко заметив:

– Неглупо. Можно постараться успеть ров выкопать до первых холодов… Еще что-то?

– Да, княже! Коли вы все постройки за полторы сотни шагов от стены крепостной внутри детинца разберете, уже ни один горшок с «земляным маслом» ничего зажечь не сможет. А из полученного дерева можно возвести двойной частокол шагах в двадцати за гроднями крома! Да вырыв хоть небольшой ров у основания тына, землю из него набить внутрь новой стены. И ворота расположить в ней ближе к одной из глухих башен. Тогда монголы, коли даже и прорвутся за внешний обвод детинца, будут вынуждены идти к ним по дну рва, под обстрелом защитников и с частокола, и с башни. Причем то, что тын окажется ниже прясел рубленой стены, для вас хорошо вдвойне: татары до последнего не будут знать, что есть внутренняя преграда, да и горшки с зажигательной смесью, перелетая через тарасы, не сумеют зажечь частокол. И с лестницами внутри развернуться будет ой как непросто! У ромеев подобное устройство крепости называется периболом, и в Корсуни внешняя стена с суши защищена именно так.

В гриднице ненадолго повисло изумленное молчание, и нарушил его, как ни странно, второй, уже в годах, дружинник, обратившись к Михаилу Всеволодовичу:

– Зело грамотный это муж, княже. То, о чем он говорит, правда, я этот перибол в Корсуни своими глазами видел по молодости лет… Я – воевода Мирослав, дружинный, а вот ты свое имя еще не назвал.

Внутренне подобравшись, я быстро ответил:

– Егор.

Кивнув мне, воевода ответил, вновь обратившись к властителю Пронска:

– Дозволь, Михаил Всеволодович, мы и дальше послушаем молодца, коли ему есть что сказать.

Дождавшись согласного кивка княжича, я быстро ответил:

– Есть, еще как есть. Татарва осаждает города с великими хитростями. Например, чтобы избежать вылазок защитников, они возводят частокол или хотя бы ставят рогатки перед своими пороками, чтобы всадники не вылетели вдруг из врат детинца да не порубили бы охрану их и обслугу. Но если заранее озаботиться возведением подземного хода, чтобы он вел за внешний обвод стен, то можно даже небольшой отряд ночью направить к камнеметам. Уж если не обслугу побить, то хотя бы пожечь их, особенно если монголы ров внешний не землей засыплют, а просто набьют в него сушняка вязанками и сверху них манжаники поставят. Тогда уж и вовсе грех будет их не сжечь!

Последнее мое замечание, впрочем, вызвало лишь усмешку на лицах присутствующих, после чего воевода с удовлетворением ответил:

– Ход подземный у нас есть. Еще что предложишь?

Я чуть разочарованно пожал плечами:

– Иное вы и сами наверняка знаете да понимаете. Запас еды приготовить, хотя бы часть жителей посада в лесах укрыть, а у кого есть родственники на севере, тех к родным направить. При приближении татар посад лучше и вовсе разобрать или спалить, чтобы поганым не досталось хорошее дерево под частокол или даже теплые дома, где зимовать можно… Подошву рва, а то и саму стену водой залить, сколько получится, чтобы ледяной панцирь покрыл ее с внешней стороны, скрепил бы. Так и пробить ее сложнее будет, и поджечь сразу точно не получится!

Мирослав согласно кивнул в ответ на мои слова:

– Тут прав ты, подобное мы и сами разумеем.

– Тогда последнее. Попробуйте сделать станковые самострелы, большие такие, что во Владимире стоят и цельные сулицы на триста шагов пускают. Чем больше их у вас к зиме будет, тем лучше для защиты града. Ведь такими самострелами со стены можно и пороки вражеские достать…

И вновь в гриднице повисла непродолжительная тишина, прерванная по-доброму усмехнувшимся княжичем:

– Вот ведь… Задачу ты задал нам, Егор! Тут только до самой зимы и управиться… Но слова твои зело разумны и грамотны, и для защиты града мы постараемся сделать все, что ты нам сказал. А подобное нельзя оставлять без награды!

Осмотревшись по стенам гридницы, Михаил Всеволодович довольно улыбнулся, после чего обратился к дружиннику, с коим у нас до того вышел спор:

– Принеси-ка, Еруслан, вон ту саблю булатную да подай ее гостю нашему зело разумному. Пусть послужит она в руках его делу защиты земли Русской!

Дружинник едва не оскалился от злости, но перечить княжичу не посмел, а последний меж тем обратился к красавице-сестре:

– А ты, Ростислава, коли сама рвешься к отцу, так я то не возбраняю. Ты его любимица, тебя, может, он действительно послушает… Отправишься к Вороножу с елецкой сторожей, да два десятка ратников тебе выделю под началом Еруслана, большего числа дружинников дать просто не могу!

К моей вящей радости, княжна легко, согласно поклонилась брату с довольной улыбкой на губах, после чего развернулась и, даже не посмотрев в мою сторону, удалилась из гридницы. Зато Михаил Всеволодович, заметно посуровев, вновь обратился ко мне:

– А вот в сторону княжны, дружинный, столь дерзостно смотреть остерегись, иначе тебя живо на голову укоротят. Еруслан о том лично позаботится. Понял?

В этот раз жесткий, требовательный взгляд владетеля Пронска я уже не выдержал, опустив глаза, а ответил за меня Кречет, очень веско и грозно:

– Не беспокойся, княже, я его за дерзость сам проучу, как надо проучу. На княжну даже смотреть поостережется!

– А коли не поостережется, так я рядом буду и твой наказ, княже, с радостью исполню!

Это уже добавил свои пять копеек Еруслан, протянувший мне булатную саблю с драгоценной рукоятью, инкрустированной самоцветами, оскалившись при этом так, будто хочет вцепиться зубами в мою шею! Впрочем, я с почтительным поклоном принял княжий дар, а мой ответ, произнесенный едва слышно, дружинный вряд ли различил:

– Это мы еще посмотрим, кто на голову короче станет в случае чего…