Глава 8
Легонько вздохнув, я в очередной раз погладил шею скакуна – Буян как раз топнул копытом и негромко всхрапнул, намекая, что неплохо было бы уже и отправиться в дорогу! А то застоялись, заждались мы неизвестно чего… Тем самым верный жеребец в очередной раз доказал, что лошадям передается настроение их наездников, ведь я и сам внутри сгораю от нетерпения и одновременно от волнения перед встречей с Коловратом! Скоро ведь уже должен появиться…
Сон о последней битве Евпатия, прославившей его в веках, был даже более ярким и реалистичным, чем предыдущие. Проснулся я весь в поту, тяжело и хрипло дыша. Причем после пробуждения какое-то время не мог понять, где я нахожусь и что со мной происходит. В первые мгновения даже показалось, что я дома, у себя, в своей постели… А пришедшее некоторое время спустя осознание того, что моя бренная тушка пребывает в стогу сена в начале XIII века во времена, можно сказать, еще былинной Руси, заставило меня тихо взвыть от отчаяния!
Впрочем, в себя пришел я относительно быстро, обретя вскоре способность трезво мыслить и верно оценивать ситуацию. После чего принялся скрупулезно повторять в памяти отдельные фрагменты сна, стараясь запечатлеть в сознании и обмозговать каждый конкретный эпизод боя… И рассвет я встретил уже с легкой улыбкой на губах, с полным пониманием того, что именно я скажу боярину и каков точный план действий!
Дождавшись первых лучей солнца, я с некоторым смятением вошел в дом. Так или иначе, но мама Егора должна была увидеть сына, хотя бы в последний раз, несмотря на все мое нежелании участвовать в чужих для меня семейных сценах. Чужих буквально… Но если вечером мне не хватило мужества и воли пересилить себя, то после ночных дум появилось стойкое ощущение того, что сегодня у меня наверняка все получится! И предчувствия меня не подвели.
Во-первых, мама уже не спала, а готовила мне еду. Причем пшенная каша со свининой у нее получилась невероятно наваристой, с густым мясным привкусом, от одной ложки которой у меня тут же обильно потекли слюни и заметно поднялось настроение! А свежезаваренный, горячий, но не обжигающий сбитень просто поразил насыщенным медово-ягодно-травяным вкусом…
С нетерпением приступив к предложенной трапезе и осторожно присмотревшись к Велене (так зовут маму моего предка), я с неожиданной для себя грустью отметил, что немолодая уже на вид женщина (она первенец у своих родителей, в то время как Кречет был последним) выглядит заметно старше своих сорока пяти лет, я бы сказал даже, что значительно старше пятидесяти. Сероглазая, с заметной сединой в волосах и с уже испещренным многочисленными морщинами удивительно добрым лицом, она рано состарилась из-за выпавших на ее долю потерь и тяжелого физического труда – попробуй-ка вести крестьянское хозяйство в одиночку! На мгновение мне стало ее просто по-человечески жаль…
Зато, во-вторых, Велена оказалась немногословна и нетребовательна, за что я был отдельно ей очень благодарен, внутренне приготовившись к череде расспросов, причитаний и увещеваний. Но маме оказалось достаточно посидеть напротив, подперев щеку рукой, и с довольной, нежной и одновременно с тем немного грустной улыбкой наблюдать, как быстро и с удовольствием я поглощаю завтрак – обжигаясь, дуя на варево и даже иногда чавкая! Это было и смешно, и мило, и немного неловко… Причем какой-то частью себя я действительно стал воспринимать совершенно незнакомую мне женщину своей мамой. Видать, не вся личность Егора покинула его тело…
Вот сборы, правда, проходили уже в тягостном молчании, и улыбка на лице Велены таяла с каждым мгновением, пока я облачался в броню (перед Коловратом стоило появиться при полном параде!), пока седлал Буяна, пока собирал переметные сумки да цеплял к седлу бурдюк со свежей колодезной водой… Впрочем, торбу с овсом для коня я чуть позже отдал Захару – у нас с ним одна заводная лошадь на двоих, и он увел ее на ночь к себе. И так вес поклажи вышел весьма внушительным!
А тогда, уже перед самым расставанием, мама принесла мне снедь в дорогу: пшенную крупу, вяленое мясо и несколько рыбин в отдельном холщовом мешке, увесистый шмат копченого сала, два добрых каравая хлеба, печеные яйца и репу, а также несколько луковиц. Я был сильно тронут ее заботой, хотя вроде бы все само собой разумеющееся, сын же… Коим я себя все-таки не ощущал.
И уж совсем неловко стало, когда я, принимая из теплых, натруженных рук Велены провизию на ближайшие несколько дней, разглядел в глазах женщины готовые побежать уже бурным потоком слезы, едва удерживаемые, видать, последним волевым усилием… Это было так… так горько и одновременно столь мило и по-доброму сердечно, что я уже без всякого внутреннего сопротивления обнял ее и вполне искренне произнес:
– Не кручинься, мама, я вернусь! Обязательно вернусь. Вот только татар прогоним… И ты помолись за меня, мама, обязательно помолись!
– Конечно, сыночка, конечно, помолюсь!!!
Не удержавшись, женщина чуть всплакнула на моем плече, а я же с некоторым удивлением задумался о том, почему попросил помолиться за себя… В своем прошлом я не то чтобы был воинствующим атеистом, вовсе нет, к Богу и церкви я относился в целом положительно. Верил как-то отдаленно и отстраненно, но все же верил, что в начале всего был Создатель и что по завершении жизненного пути нас всех что-то ждет… Например, встреча с Ним, сравнение совершенного нами добра и зла на Страшном суде. И даже, бывало, сам заходил в храм свечку поставить, особенно во время сессии или при каких-то крупных жизненных неурядицах. Но так, чтобы регулярно молиться или поститься, целиком службы выстаивать… Такого никогда и не было.
Впрочем, все произошедшее со мной в последние дни, безусловно, так или иначе подразумевает Божественное провидение. Это с одной стороны… А с другой, я ведь о переносе сознания (или души!) в прошлое всерьез ни разу не задумывался именно с точки зрения свершившейся Божьей воли… Как минимум потому, что подобные размышления порождали кучу вопросов из разряда «Почему именно я, а не кто-то более подготовленный? Почему сейчас? Изменится ли настоящее, если мне удастся остановить Батыя, и если да, то как? И вообще, я там буду существовать в случае успеха миссии здесь? Это прошлое моей Родины или иная, параллельная вселенная? Или действительно тринадцатый век, но внесенные мной изменения заставят пойти историю по иному руслу и создадут параллельную реальность?!».
Короче, вопросов были десятки, и быстренько прокрутив в голове несколько первых, я понял, что лучше ими голову не забивать. А тут вдруг эта не совсем характерная для меня просьба… Опять проявление сущности бывшего владельца тела? Его передавшиеся мне по наследству привычки, из разряда дежурных фраз при прощании с мамой? Скорее всего, хотя…
Впрочем, особенно рефлексировать и растекаться мыслью по этому поводу я все же не стал. Вместо этого крепко-крепко сжал маму в объятьях и, насколько смог, нежно поцеловал ее в морщинистую щеку… После чего мягко отстранил женщину и тут же лихо запрыгнул в седло Буяна, без промедления направив жеребца к уже открытым воротам.
Поравнявшись же со створками, я на секунду остановил скакуна, обратился назад и, насколько смог бодро, выкрикнул, вскинув руку:
– Я люблю тебя! И я вернусь!
Женщина энергично замахала платочком в ответ, до меня донесся ее чуть надтреснутый голос:
– Я тоже тебя люблю!
У меня сложилось полное впечатление, что Велена сдерживается из последних сил, чтобы не разрыдаться. У самого внезапно в горле запершило и в глазах помутнело…
Чуть раздраженно пришпорив Буяна, я направил его к воротам детинца, отвернувшись от провожающей сына женщины с мыслью, что долг перед Егором в отношении его мамы я выполнил до конца! И что теперь же мне предстоит исполнить долг перед моей Родиной, перед древней Русью и ее народом – десятками, даже сотнями тысяч мужчин, женщин и детей, кому суждено было сгинуть под ордынскими саблями и стрелами, копытами степных коней… И у кого с моим провалом в прошлое появился пусть крошечный, но все же шанс избежать гибели. Однако и реализовать его смогу только я! Какая жуткая ответственность, если вдуматься…
От воспоминаний о прошедшем утре и прочих размышлений меня отвлек скрип открываемых ворот Троицкого храма, небольшой деревянной церкви, единственной в детинце. Места в ней немного, так что на молебен по случаю отбытия Коловрата наша сторожа не попала, за исключением Кречета. Как, впрочем, и большая часть людей боярина, также успевших собраться на небольшой площади у храма.
Из ворот его показалось несколько мужчин в ламеллярных панцирях – по какой-то причине дружинники все как один облачились в брони: то ли чтобы придать торжественности моменту отбытия, то ли чтобы продемонстрировать ельчанам, как влиятелен боярин, раз с ним путешествуют столь славные мужи! А может, и традиция у них такая, вроде как присесть на дорожку в моем настоящем…
Вои все крепкие, статные, и вычленить взглядом Евпатия мне среди них не удалось, ведь во сне он уже был облачен в доспех и шлем с полумаской, с кольчужной бармицей. На несколько секунд я напряженно замер, пытаясь по поведению остальных дружинников боярина понять, кто же является их вожаком. Однако вскоре заметил, что Кречет стоит во вратах церкви, обратившись лицом к алтарю и кого-то дожидаясь. А после разглядел, что в глубине храма по-прежнему стоит воин в доспехе, берущий благословение у местного батюшки, отца Николая. Когда же воин, наконец, разогнулся и двинулся к выходу, а на лицо его попали первые лучи солнечного света, я тут же понял: это и есть Коловрат.
При виде показавшегося в проходе боярина я испытал удивительную смесь разочарования и благоговения одновременно. Разочарования, потому что никакой выдающейся статью Евпатий не обладал. Рост повыше среднего у местных, но и не великан (среди его дружинников есть парни рослее). Сложения также не богатырского, тому же Микуле он уступает, хотя все же довольно коренаст и широк в плечах. Но вот во сне казалось, будто бы богатырь и повыше, и покрепче, а тут… Внимательный, спокойный и уверенный взгляд умных голубых глаз, правильные черты лица с чуть выпирающей вперед крепкой челюстью, окладистая русая борода… Крепкий муж, ничего не скажешь, но ведь кажется, что подобных ему на Руси немало! Однако же, как показала практика, Коловрат на всю Русь был как раз один. Ну, пусть не один, подвиг, по-своему даже более самоотверженный, совершил и Меркурий Смоленский, но все-таки… Все-таки именно этот человек сумел собрать настоящую рать, имея изначально лишь горстку людей, и бросился мстить, дав такой бой Батыевой орде, что память о нем пережила столетия!
Очевидно, боль от потери семьи и гибели родины (в привычном для него понимании) преобразила Евпатия, вдохнув в него такие силы на праведную месть, коих он сам в себе ранее не находил и даже не подозревал… И вот именно от понимания того, что я оказался рядом с живой легендой, я и испытал сильнейшее благоговение!
Коловрат стремительно преодолел ступени, ловко впрыгнул в седло и лишь скользнул по мне взглядом, тут же переведя его на остальных воев сторожи. Очевидно, решил посмотреть на выделенное его отряду сопровождение… Впрочем, в момент встречи глаз мое сердце отчаянно забилось, я напрягся, открыв рот, вот только слова тут же застряли в мгновенно пересохшем горле! Зараза, как же некстати я проникся моментом, отчего столь сильно заволновался, а тут еще наложилось понимание разницы наших статусов и одновременно с тем безмолвное почтение, с каким боярина встретили остальные дружинники!
Ну же, решайся!
Я было вновь нерешительно открыл рот, но тут же поймал на себя сердитый взгляд недобро прищуренных глаз Кречета, вышедшего следом за Евпатием: мол, молчи, дурак, после подойдешь с просьбой, коли момент представится! Но именно этот тяжелый взгляд, напор, с каким дядя пытался меня ментально подавить, заставить молчать, придали мне вдруг решимости, чтобы громко и четко воскликнуть, обращаясь к Коловрату, уже повернувшемуся ко мне спиной:
– Боярин! Ты зря едешь в Чернигов. Михаил Всеволодович не даст помощи, только время потеряешь!
Евпатий ожидаемо развернулся в седле, смерив меня одновременно удивленным и сердитым взглядом. Но уже мгновение спустя он саркастично усмехнулся, не проронив при этом ни слова, а ко мне уже подскочил Кречет, страшно зашипев:
– Не твоего ума дела, дурак! Молчи, коль умного сказать нечего!
Однако, уже заговорив, я вновь обрел уверенность, и остановить меня дяде не удалось:
– Дело, конечно, твое, боярин. Но коли ты не хочешь, чтобы воспоминания о том, как Руся и Данкой по сугробу к зайцу бежали, а ты следом за ними, да как ты старшенькую в первый раз в седло Вихря посадил, не будили в твоем сердце боль лютую, лучше бы тебе меня послушать.
В этот раз на лице Евпатия было написано изумление пополам с ужасом и одновременно недоверием. Несколько секунд он молчал, после чего ответил вопросом на вопрос с нескрываемой угрозой в голосе:
– Это почему же я буду боль чувствовать?! И откуда ты про то знаешь?!
Победно и недобро усмехнувшись, я ответил, чеканя каждое слово:
– Да потому что, вернувшись в Рязань из Чернигова, ты найдешь только угли да желтые кости вперемешку с пеплом по всему городу. Ты к терему своему даже не пойдешь, сил не хватит! И так будешь знать, что увидишь, а потому и не пойдешь… Не захочешь, чтобы это скорбное зрелище стало твоим последним воспоминанием о дочерях да о Злате…
В этот раз Коловрат едва ли не зарычал под общий изумленный и одновременно возмущенный ропот дружинников, мгновенно преобразившись из простого мужа в грозного, смертельно опасного воина, готового убивать сию секунду! Метаморфоза была пугающей, даже приблизившийся было ко мне Кречет предпочел сместиться в сторону; вокруг меня само собой образовалось пустое пространство.
– Отвечай! Отвечай быстро, откуда тебе о семье моей ведомо?! Откуда знаешь?!
Понимая, что козыри уже брошены на стол, я ответил в тон воителю, хотя кисти рук и бедра уже начало ощутимо трясти:
– Видение мне было! И про то, как князь Юрий Ингваревич бой принял на Вороноже и рать всю погубил! И про то, как ты, боярин, вернулся в разоренную, сожженную Рязань… И про то, как набрал подобных себе воев, потерявших родных, да Батыю мстить пошел. То был славный бой! Но ты сложил в нем голову, как и, почитай, все твои дружинники…
На мгновение замолчав, я заговорил чуть спокойнее и проникновеннее в повисшей над площадью абсолютной тишине, стараясь достучаться до Евпатия и при этом не оттолкнуть его от себя:
– Вот тебе крест, боярин, говорю тебе правду. Были мне эти видения, во сне пришли. И про себя тоже, и про сторожу мою… Мне суждено пасть на стене Пронска, большинству елецких дружинников – в сечи на Вороноже… А Михаил Всеволодович откажет тебе в помощи, несмотря на все твои увещевания. Скажет, что раз вы не пришли вместе с черниговцами на Калку биться с монголами, так нечего и черниговцам вам ныне помогать! На деле же князю интереснее за киевский престол подраться, он опасность Батыева нашествия сильно недооценивает… А когда поймет ее, так уже поздно будет…
Взяв короткую паузу, я продолжил говорить с абсолютной убежденностью в голосе. Кстати, конечности уже перестали дрожать.
– Но еще мне было открыто, как землю Русскую от ворога степного защитить, как хана Батыя остановить, вспять его орду обратить… Что, боярин, готов ли ты теперь меня послушать? Вот храм, вот святые образа, пред ними тебе душу открою и все как на духу выложу! Что скажешь?