ГЛАВА 22

— Ну вот!

Лиза горестно вздыхала, глядя то на Никиту, то на меня. Не ребенок, а воплощение страданий. Усовеститесь, жестокие взрослые, глядя на надувшего губы ангелочка.

— Лиз, так надо.

— Не надо! – топнула она ногой, и Никита бессовестно хохотнул, за что получил сердитый взгляд.

Весь воспитательный момент мне портит своим хулиганством. И Лизе потакает.

— Тебе – не надо! – нахмурилась Лиза, и Ник снова хмыкнул.

— Ты обалдел? – прошипела я.

— Я? Я просто согласен с ребенком. Мне нужно на работу, а тебе – нет. Всего две недели прошло, сиди дома, отдыхай.

— И этот человек в декабре терроризировал меня, чтобы я вернулась в офис! – я воздела руки вверх. — Куда делся босс, помешанный на своей секретарше? Верни мне его, Никита, ведь я тебя не узнаю.

— В офисе я справляюсь, наловчился уже.

— Верочка помогает? – сузила я глаза, и Никита промолчал.

Благоразумно, если подумать.

Но сидение дома меня достало. Вот просто до печенок!

Нет, поначалу было нормально: я пересмотрела все сериалы, которые не успевала смотреть. Книги читала, причем читала их издевательски. Те самые любовные романчики, которыми меня Никита попрекнул в первую встречу. Заказала из книжного целую кипу, электронок накупила, и Никите отдельные моменты цитировала.

С Лизой общалась.

С мамой помирилась… почти. Дважды она у нас была, и Никите как-то удавалось сдерживать ее. Но ненадолго. Хватало маминого приличного поведения на час, затем начинались поучения, упреки, и Никита мягко выпроваживал ее.

Синяки прошли, корсет сняли, выгляжу я… погано, если честно. На солнце мало бываю, да и веселый Новый Год сыграл роль, но дома я сидеть уже не могу!

— Лиз, все, хватит страдать. С Тамарой Андреевной побудешь, и веди себя хорошо, – шутливо погрозила ей кулаком, а затем ущипнула за нос, и дочка взвизгнула.

Но прощаться она к Никите пошла. Привыкла его на работу провожать, а меня – отвыкла. Ник присел, улыбнулся Лизе, которая обняла его, и чмокнула в щеку.

— До вечера дядя Ник… и мама, – грозно нахмурилась дочка, всем видом демонстрируя, что она думает о матери, которая бросает кровиночку ради какой-то паршивой работы.

Закатила глаза, наклонилась, и поцеловала это надутое чудо.

— До вечера, чудовище.

— Я веснушка, а не чудовище! – возмущенно пропищала Лиза.

Но оттаяла.

С ней как по минному полю.

Никиту до сих пор то дядей Ником, то папой называет. Папой – смущенно, редко, тихо. Пищит после этого, и убегает, смущаясь. Никита, когда впервые услышал от Лизы «папа» сам застыл, как ударенный, и не знал, как реагировать – паниковать, или радоваться.

В итоге получилась паникующая радость.

Мы попрощались с Тамарой Андреевной – милой женщиной, всю жизнь посвятившей детям, которую мы наняли помогать, пока каникулы не подойдут к завершению, и вышли из дома.

— Вот чем тебе дома не нравится?

Никита бухтел и в лифте, где я оглядывала себя в зеркальную стену и морщилась от вида бледной немочи, которая там отражалась рядом с неотразимым Никитой. И в машине, когда завел ее, он продолжил нудеть.

— … только срослось, только сняли этот корсет, дома нужно сидеть!

— Угу.

— Так я разворачиваю машину, и везу тебя обратно? – обрадовался Никита.

И мне это ой как не понравилось.

— А чему ты так радуешься, мил-человек? Почему ты так не хочешь меня на работу возвращать? Есть, что скрывать?

— Надь…

— Или Верочка так понравилась?

— Надя, блин!

— Или…

— Надя!!!

— Или такую страшную секретаршу стыдно в приемной держать? Бледнючая, волосы вон посеклись, похудела… что, Никита Борисович, такая «красота» в приемной смотреться не будет?

— Тихо! – рыкнул он, и добавил: – Идешь к женщине — возьми с собой плеть, верно Ницше говорил. Женщина, ты меня с чего вдруг допекать решила? Зачем мозг выносишь? Знаешь же, что всякие Верочки и прочий сброд мне не нужен. Есть ты, и все! Беспокоюсь ведь о тебе, столько нервничала, болела, и чуть больше двух недель пошло – на работу поскакала, хотя можно вообще больше не работать. А ты, вместо того чтобы послушать умного мужчину, ему плешь проедаешь!

— Вот шовинист, – расхохоталась я. — Что ты там про плеть говорил? Еще и не Надя, а… женщина! Скоро будешь прикрикивать, чтобы молчала, ведь мой день – восьмое марта?!

— Надя! – Никита умудрился прорычать мое имя, и рвано, дергано припарковался.

— Да ладно тебе, – хихикнула, и потянулась к нему за поцелуем. — Специально я, прости. Просто показала в демоверсии что будет, если я сяду дома. Характер портится от скуки, я в последние дни с ума сходила, думая, что ты делаешь, с кем ты и как. Не то, что ревновала, но…

Я замолчала.

Ревновала я, и еще как. Хотя повода не было. Никита приходил вовремя, не задерживался. В шесть пятнадцать возвращался, ужинал, и продолжал работать уже из дома, и так до полуночи. Но до шести вечера я думала, что наши девочки продолжают ходить к нему, и демонстрировать свои декольте.

Мое-то в корсете было. Еще и ребро было сломано.

И бизнес-ланчи, переговоры, там, наверное, стильные красотки. А дома Никиту ждет не стильная красотка, а… обнять, и плакать.

Думала, думала, и думы эти невеселые были. Потому ткнула в лицо Никите заключением, что после шестнадцатидневного безделья можно идти и работать, и вот, пошла. Все лучше, чем себя изводить, а затем и на Никиту начать срываться.

— Снова пугаешь меня? Те твои рассказы про беременных женщин меня испугали, как в детстве страшилки про черную руку в черной комнате, – Никита легко отошел от моей демонстративной провокации. — Ладно, раз так не терпится, велкам в офис. Веру уволить?

— Просто верни ее туда, где взял, – отмахнулась я.

Вера – неплохой сотрудник. Правда, работала она хорошо только при Борисе Ефимовиче, но… посмотрим. Если начнет филонить, то можно и распрощаться с ней, чтобы глаза не мозолила.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Я снова взглянула на себя в зеркало, и мы вышли из машины.

— Ты красивая, успокойся, – Никита произнес это серьезно, и взял меня за руку. Но серьезность длилась недолго: — То, что бледная – это аристократично. А похудеть вроде все женщины мечтают, – он подмигнул мне.

— Женщины больше всего мечтают быть физически сильнее мужчин. Иногда так хочется втащить каждому из вас, – тоскливо ответила я.

— Если бы вы нас еще и были, это был бы ужасный мир!

— Идеальный! – заспорила я, и чуть ли не облизнулась от удовольствия, представив мир амазонок, где никто не скажет, что ты какая-то не такая просто потому, что женщина. Так мужчинам бы указывали, учили их жизни, и властвовали над ними.

Эх.

Хотя, мне грех жаловаться. И Никиту… я присмотрелась к нему, когда мы поднимались в офис, и кивнула. Никиту я бы менять не хотела. Ничего в нем нет такого, что мне бы не нравилось. Язвит, иногда отпускает сексистские шуточки, и вообще он жутко самодовольный, но… люблю.

— Может, не в приемной будешь сидеть, а у меня в кабинете? – мурлыкнул он.

— В кабинет я буду заходить. Часто, – шепнула я ему на ухо, и мы вышли из лифта. — Если я буду сидеть в твоем кабинете, можно про работу забыть. Заниматься мы будем явно не ею.

— И хрен бы с ней… – начал Никита, и резко оборвал сам себя.

Поодаль от лифтов, у подоконника, положив на него сумочку и пальто, стояла Лида.

И поджидала нас.

Никита вышел вперед, загородив меня собой.

Он рассказывал мне о беседе со своей матерью, которая обещала помочь, обещала попытаться вразумить Лиду, но время шло, а результата не было. Никакого.

Сама Ольга Андреевна не спешила навещать нас, и я окончательно поняла, что меня она не примет. Возможно, со временем, когда у нас с Никитой будут общие дети, и, если я не буду отсвечивать, стану мило улыбаться его маме, она и смилостивится.

Возможно, но не факт.

Сейчас же я для нее – враг, и мне… мне плевать.

Борис Ефимович звонил, приезжал, сидел со мной и Лизой. Смотрел виновато, и говорил: «Наденька, я за тебя, но ты же понимаешь…»

Вот только я ничего не понимала. Может, потому что я и правда не обладаю ни каплей аристократизма, и живу по логике: это хорошо, а это – плохо, и гибко лавировать между этими понятиями не особо умею. Чтобы и вашим, и нашим.

Заявление мы не забрали. Процесс долгий и бесперспективный, я даже смирилась, что Лиде ничего не светит за ее поступок. Залижет раны, и снова примется пакостить. Я правда смирилась, и приняла решение, что не стану ходить по прокуратурам, по Верховным Судам и еврокомиссиям, тратить себя на все это я просто не смогу.

— Вон пошла отсюда, – рявкнул Никита.

Лида поморщилась, и выставила вперед руку, останавливая его. Выглядит сейчас Лида… хмм, прямо как я. Вообще, более непохожих по типажу людей чем мы с Лидой не найти. Я ростом ниже среднего, темноволосая, стройная, но не худая. Кожа светлая, много родинок и, для меня это загадка, но еще и веснушки есть. С виду совсем не славянка, видимо в болгарского прадедушку пошла. Лида же – противоположность. Льняные волосы, кожа светлая, но плотная, а не полупрозрачная, как у меня. Высокая, худая, но худоба эта ей идет: изящные узкие бедра, аккуратная грудь и умопомрачительная талия. Скандинавская красота. На подиуме ей бы цены не было, наряды лучших кутюрье могла бы показывать.

Мы разные, но сейчас обе мы выглядим блекло. Я из-за того, что болела и дома сидела, а Лида… почему?!

— Я поговорить пришла. Не с тобой, а с ней, – она выплюнула это «с ней», не глядя на меня. Просто кивнула неприязненно.

— В суде поговорим.

— Не будет суда, и ты прекрасно это понимаешь. Дело закрывают.

— Суд может быть и по другому делу, Лида. Мы одного круга, и ты знаешь, как все устроено, – голос Никиты неприятно режет уши, я никогда его таким не наблюдала. — А еще, раз ты так меня любишь, должна была меня узнать хоть немного, и догадаться, что просто так я случившееся не спущу. Так что вон отсюда. Иди к Андрею, он на другом этаже, а лучше вообще спустись на лифте, и на выход.

— Хамло, – процедила Лида.

— Что, любовь прошла, наконец?

— К сожалению, нет. Ладно, иди уже, у нас с твоей… Надей, – она снова чуть скривилась, — женский разговор.

— Женского разговора не будет. Думаешь, я оставлю Надю с тобой наедине? – зло усмехнулся Никита.

— Что, думаешь, я ее в шахту лифта сброшу? Или ножом пырну? Или в окно выкину? Или, о Боже, может, я бомбистка, и подорву нас? – Лида улыбнулась Никите.

Это гадство какое-то, и вообще очень смахивает на некую разновидность стокгольмского синдрома, но Лида начинает мне нравиться. Почему-то казалось, что она из тех несчастно влюбленных, которые только слезы льют, унижаются перед тем, кто взаимностью не отвечает, и в ноги бросаются. Но вот стоит передо мной женщина, которая явно не в себе, раз решилась меня порохом продырявить, но связь с реальностью не окончательно потеряла. Язвит, отбивается, и… пришла ведь. Одна, без группы поддержки в виде своего брата и Ольги Андреевны. Может, Лида пришла чтобы угрожать мне, или оскорблять, или еще что, но ведь пришла. И это каким-то противоестественным образом мне нравится.

— А ты что молчишь? – она взглянула на меня. — Я с тобой пришла говорить, а не с ним.

— Надя с тобой говорить не будет.

— У вас все Никита решает, да? Где же твоя эмансипированность, Надя? – неприятно скривила Лида губы. — Хотя… хрен знает, может, я бы на твоем месте тоже уютно устроилась за его спиной, и позволила бы решать. Но, тем не менее, поговорить надо. Никит, ну хочешь, обыщи меня. Полностью, – хохотнула она. — Пистолетов, ножей и даже булавок отравленных с собой нет. Убивать твою подружку… то есть, невесту, я не собираюсь.

— Никит, – я положила ладонь ему на плечо, — может…

— Не может, – тихо отрезал он. — Поговорить… черт, поговорить, возможно, и надо. Но наедине я вас не оставлю. Так что «женский разговор» состоится или при мне, или он вообще не состоится.

— Окей, котик, – Лида улыбнулась, сдвинула к углу подоконника пальто и сумку, и поманила нас к себе: — Говорить буду я, Надя будет слушать, а ты, Никита, не мешай.

Никита закаменел лицом, но спорить не стал.

За эти недели я начала изучать его. Противоречивый он человек: логистика для него скучна, но выкладываться он умеет полностью, что и делает; вникать в потребности посторонних людей не может, и не особо хочет, но для близких в лепешку расшибиться готов, чтобы угодить; своих недостатков не стесняется, даже выпячивает их, как мальчишка, кричащий, чтобы любили его таким, какой он есть, но при нас с Лизой Ник смягчается, сглаживает острые углы. Особенно с Лизой. Легкий на подъем, язвительный, не злой и… болезненно самолюбивый он, и Никите неприятно принимать всю эту ситуацию едва ли не сильнее, чем мне самой.

— Ко мне в кабинет, – бросил он, и повел меня впереди себя, все еще опасаясь, что Лида слетит с катушек, и кинется меня убивать.

Разговор – всегда к лучшему, но я инфантильно расстроилась из-за того, что эффект от моего появления в офисе смазался. Я-то ожидала войти, поздороваться со всеми, обозначить, что к Никите лезть не стоит, а то я ведь и обидеться могу. Всех обнять хотелось, прочувствовать, что я дома, ведь эта компания для меня – дом, который я строить и обустраивать помогала.

Но теперь я иду под конвоем Никиты, особо не глядя по сторонам.

— Здравствуй, Вера. К нам никого не пускать, звонками не отвлекай, – Никита открыл дверь в кабинет. — Входите. Надь, садись за мой стол. Ты, Лида, напротив, – он указал на стул для посетителей.

— Так точно, – шутливо попыталась я разрядить ситуацию, и вышло немного неловко.

Села в его кресло, Никита встал за моей спиной, и положил ладони мне на плечи.

— Хм, оказывается, ты рыцарь. А я думала, что раздолбай, – пробормотала Лида. — Ну да ладно, Бог с ним. Итак, Надя, разговор будет простой. Вернее, это даже не разговор, а… слова. И, немножечко, просьба. Я хочу быть честной, и пока не знаю, что из этого выйдет, но попробую.

— Попробуй.

— Никиту я люблю всю жизнь, – четко произнесла она, глядя мне в глаза, а на Ника не обращая при этом никакого внимания. — С раннего детства. Подростком была – любила, юной девушкой уже не только любила, но еще и хотела. И даже после его гадкой шутки надо мной, даже когда он меня вровень со своими шлюхами поставил, я его не разлюбила. Потому что мне не хотелось, чтобы эта любовь уходила. Мне нравилось его любить, и до сих пор нравится. Ты, наверное, спросишь, почему я такая? Как может нравиться любить человека, которому на меня, прости, насрать?

Я смогла лишь кивнуть.

— А все просто: чтобы по утрам вставать. Чтобы жить было интересно. Ради самой себя я не могу делать ни-че-го. Я в спортзал хожу, чтобы быть стройной, но не просто так, а чтобы ему, – она кивнула на Ника, — понравиться. В теории. Правильную еду ем тоже не для здоровья, а ради него. Интересуюсь модой, миксую аксессуары, книги читаю, развиваюсь – все не для себя, а по итогу, для него. Для Никиты. Я всегда подозревала, что если я смогу разлюбить его, если потеряю надежду, то… ну не умею я для себя жить. Буду жрать булки, забуду не только про спорт, но даже про душ и чистку зубов. Буду втыкать в телевизор и деградировать. Вот почему мне нравилось, и… нравится любить.

Я нахмурилась.

Бред какой! Или… или не бред?

— Его лестно любить. Красивый, баб много, не тупой, хоть и, прости Никита, не академик по интеллекту. Но нам ведь такие и не нужны, да? – Лида поправила волосы, спадающие на лицо, и задорно улыбнулась. — Нам не нужны хорошие и те, кто от нас без ума. Нам вот такие нужны: не самые надежные, но чтобы язык подвешен был. А в спальне и вовсе чтобы не до разговоров.

— То есть, отступать ты не планируешь? Также продолжишь портить нам жизнь? Черт, – взвилась я, — мы вместе, ясно тебе? Думаешь, потому что ты Никиту с детства любишь, я просто отойду в сторонку, потому что ты «первая увидела его»? Мы не маленькие девочки уже, уступать я не стану, и отступаться. Но Лида, вся эта любовь – не оправдание! Я не собираюсь прощать тебя за то, что ты сделала. Ты мне вред причинила, но, что еще страшнее, если бы со мной случилось самое ужасное, ты бы и моей дочери навредила, которая могла меня потерять.

— Уж извини, но твой ребенок – это твой ребенок, и мне до этого дела нет, – отмахнулась она. — Если бы я могла вернуться в новогоднюю ночь, поступила бы я по-другому? Да, поступила бы. Любовь любовью, но я понимаю, что… я понимаю, – выдохнула Лида. — Понимаю, что перегнула, и… дьявол, не знаю я, как все это выразить. Знаю, что поступила ненормально, и о поступке своем жалею. Но перед тобой вины не чувствую, мне плевать на тебя и на твою дочь. Но на себя мне не плевать, как оказалось. В общем, что я хочу сказать: прощения я просить не собираюсь, унижаться тоже, так что не жди покаяний. Если Никита тебя кинет, то… – Лида улыбнулась едва заметно, и стрельнула взглядом мне за спину, — то он знает, где меня найти. Если захочет. А сейчас я умываю руки. Уезжаю я, Надя, мне нужно в себя прийти. Во всей этой истории именно про себя я-то и забыла, а по факту только я у себя и есть. Бороться я не буду, по улице можешь ходить, не боясь. Можешь, конечно, продолжить всю эту муть с полицией, судами и прочим, да хоть СМИ подключай – ничего мне не будет. Я просто могу пообещать вам обоим, что мешать не стану.

Лида изящно поднялась, огладила себя по талии и бедрам, развернулась, и направилась к выходу. Я тоже встала, только далеко не так изящно, села на угол стола, и взглянула на Никиту.

Растерянность – вот, что я чувствовала.

— И что будем делать?