ЧАСТЬ 2. ВЕСНА

Весна!

Сказочное, невероятное слово, переполненное звонкой, кипящей энергией, билось у меня в крови. И я таяла от этого жара, плавилась изнутри и снаружи, и словно снег под солнцем стекала с меня Зима, оставляя Сирим, Жену безо всякой ледяной оболочки.

Я словно бы рождалась заново. Училась видеть, слышать, дышать. С каждым новым днём в проталинах во дворе все больше чернела земля, и её сырой, пряный запах кружил голову. Понемногу проклевывались первые робкие ростки травы, на ветвях деревьев набухали тугие почки. И слова из рассказов Хранительницы — почки, трава, листья, капель — наполнялись смыслом и живительной силой.

Все, что раньше составляло мое существование, казалось сейчас блеклым, тусклым. Снег, прежде сверкающий и слепящий, утратил свой блеск, и словно выпустил из плена настоящие богатства красок.

Ярко-зеленые травинки, голубое небо, тепло-желтое солнце. Да и сам наш двор и дом преобразились, раскрылись до мельчайших оттенков древесины. Я заметила, что перья на плаще Курха отливают синим, с редкими прожилками насыщенной зелени. А шубка Кута, вечно пропадавшего во дворе, выгорела местами до настоящей рыжины. Хотелось сохранить эти краски, перенести их на ткань, дерево, глину, и я забросила в дальний угол сундука все свои серые и черные нити, достав настоящие, яркие сокровища из дальних уголков нашего края. Солнце преломлялось на радужных бусинах, и словно сами лучи вплетались в вышивку рубахи.

Каждое свободное мгновение я стремилась проводить вне дома, жадно впитывая происходящие вокруг перемены. Курх пытался меня вразумить, напоминая о недавно перенесённой болезни — но куда там! Неодолимо тянуло наружу. На свежий благоухающий воздух, под небо, пронзительно синее, навстречу Куту, ошалевшему от весны и до изнеможения прыгающему по лужам, поднимая тучи брызг. Но главное к нему, к Курху.

Последняя ночь Зимы изменила меня безвозвратно. И новыми, Весенними глазами я смотрела на мужа с восхищением и восторгом. Я с трудом могла вспомнить, каким он казался мне раньше, Зимой. Это было словно бы в другой жизни. Как могли эти сильные руки казаться холодными, когда сейчас от его объятий по коже бегут волны жара? Как мог он походить на ледяное изваяние, когда его прикосновения так мягки и приятны? Откуда столько тепла в его взгляде, столь отстраненном в далёком прошлом, когда сейчас, распростершись под ним, разгоряченная, с разметавшимися косами, я ловлю в них своё отражение?

Только сейчас, казалось, я по-настоящему поняла, что же такое близость с мужчиной. Я ощущала его жар, его тяжесть, твердость его плоти. Теперь, когда Курх входил в меня, я почти не чувствовала сопротивления, словно бы мое тело ждало и хотело принять его. И каждый его толчок отдавался внизу живота приятной истомой, и волны тепла разбегались вверх от нашего единения.

Я целовала его, запускала пальцы темные волосы, привлекая к себе, гладила широкие плечи и напряженные мышцы рук. Курх наклонялся ко мне, и я чувствовала на своей шее его горячее, сбивчивое дыхание.

Это было упоительно и сладко. И, наполненная до краев его семенем, я чувствовала себя как никогда живой. И понимала, верила всем сердцем в мудрость богов, создавших так, что дух Зимы и его жена порождают актом своей любви изобилие во всем серединном мире.

Я глядела на мужа за работой, рубящего дрова, чинящего оружие или же просто играющего с Кутом, и в голове невольно всплывало его лицо с бисеринками пота, ощущение его кожи под пальцами, сладость его дыхания. Было бы глупо обманывать себя, говоря про долг и процветание рода. Нет, было и это, но более того был жар, обжигающий щеки и эхом отдающийся во всем теле, желание чувствовать его в себе. И совершенно не важно…

Прохладная ладонь коснулась моего лба, и я открыла глаза.

— Все хорошо? — Курх склонился надо мной, с едва уловимой усмешкой заглядывая в лицо. В свободной руке он сжимал полузаштопанную рубаху, которая соскользнула с моих колен, когда я задремала, заплутав в своих мыслях.

— Да, — рассеянно ответила я, и Курх выпрямился, собираясь вернуться к прерванному занятию, но я, плохо понимая, что делаю, и хмелея от собственной храбрости, схватила его за руку и потянула на себя, одновременно подаваясь ему навстречу.

Рубаха выскользнула из его пальцев, бесформенной тряпкой упав у моих ног. А я, обхватив руками его шею, уже целовала его со всем жаром моих недавних грез.

Курх усмехнулся в мои раскрытые губы и понес меня в дом.

*

Курх выкатил во двор колесную повозку, покрытую пылью и растрескавшуюся от времени, и принялся за починку. Я украдкой наблюдала за ним, прислонившись к стволу дерева и поглаживая пальцем пушистую почку, мягкую как шубка Кута. В ветвях над моей головой вили гнездо птицы, и Кут, по обыкновению носившийся вокруг нас с мужем, хищно косился на новых соседей, привлеченный их трелями. Весна бушевала всюду.

Мне очень хотелось вновь спуститься в серединный мир, увидеть, как расцвёл мой край. И Курх, верно, догадался о моих потаенных чувствах, потому как сам предложил поехать с ним.

— Последний раз запрягаю сани, — сказал он, демонстрируя мне повозку.

Для упряжки самого духа Зимы не было непроходимых мест, но я

чувствовала чуть более тяжёлый ход саней, когда приходилось ехать по земле. Проталины были повсюду, и вниз по холмам и предгорьям струились тонкие прозрачные ручейки. Земля была покрыта сочной зеленью и — о чудо! — то тут то там мелькали склоненные белые шапочки…

— Что это? — я восторженно перегнулась через борт саней, прикасаясь к нежному растению.

— Подснежники, — отозвался Курх, занятый поиском подстреленного зайца.

У цветков оказался удивительный чуть сладковатый запах. В Зимнем мире, единственном, который я знала до этих дней, никогда не встречалось ничего подобного.

Ветви деревьев были покрыты набухшими почками, а иные кустарники, щедро одаренные солнечным теплом, уже подернулись лёгкой зелёной дымкой. Птицы, разноцветные, совершенно неизвестных мне видов, вовсю щебетали в ветвях. Мыши и зайцы суетились повсюду, а за деревьями то и дело можно было разглядеть оленьи бока.

Я не узнавала лес, равнину, предгорья. Как ни красива была Зима, Весна вдохнула жизнь во все уголки серединного мира. И мы с Курхом тоже были частью этой живительной силы.

Я не сразу заметила, что Кута нет с нами, и в первый момент ужасно испугалась, решив, что моя рассеянность стала тому причиной. Но Курх с усмешкой успокоил меня.

— Я видел, куда он убежал, — пояснил муж. — Мы вернемся за ним по дороге обратно.

Причину отсутствия своего маленького друга я увидела сразу же, как Курх остановил сани. Два песца, самец и самка, резвились на поляне, увлеченные брачной игрой. Мы долго стояли бок о бок, глядя на них, прежде чем Кут обратил на нас внимание и, оставив подругу, потрусил в сторону саней.

Кут заскакал вокруг меня, терся об ноги, ласкаясь, но стоило протянуть руку, отпрыгивал, вопросительно заглядывая в глаза. Его подружка, почти неразличимая за ветвями кустарника, замерла без движения, выжидая.

— Что, хочешь остаться с ней, да, малыш? — догадалась я. Кут согласно тявкнул и снова прижался ко мне. Я почесала его за ушком, и в этот раз он позволил мне прикоснуться.

— Отпускаешь? — тихий и мягкий голос Курха раздался за спиной. Я улыбнулась, кивнув. Кут обежал нас на прощание, лизнул мою руку и скрылся в зарослях. Я поднялась на ноги, прижалась к мужу. Курх рассеянно приобнял меня одной рукой.

— Он вернётся, — сказал он, глядя вдаль.

— Если захочет. В любом случае, здесь его место.

А моё с тобой, — подумала я, утыкаясь носом в плащ Курха, вдыхая родной, знакомый запах. Кут был моим другом почти с самых первых дней замужней жизни, но сейчас, обнимая мужа, я не чувствовала себя столь же одинокой без верного маленького песца, как это бывало когда-то. Мне было радостно от того, что и он нашёл себе подругу по сердцу.

— Поехали домой, — попросила я.

И почему-то все время, пока мы не въехали в туман, мне казалось, что я ловлю на себе чей-то внимательный взгляд.

Я расшивала подол рубахи ярким орнаментом, с запоздалой горечью понимая: ниток не хватит. Яркие цветные нити, особым образом выкрашенные и привезенные издалека торговцами, были в наших краях достаточно редки, и уж точно не предназначались для смелой весенней задумки, возникавшей у меня в голове всякий раз, когда я размышляла, чем бы удивить мужа. Хитрый узор, переплетение листьев, ветвей, летящих чёрных птиц с оперением, отливающим синевой и зеленью, мне хотелось выполнить в точности таким, каким я его себе представляла, и поэтому я шла на любые ухищрения, сберегая драгоценные нити.

Но все равно — этого было недостаточно.

Курх, закончивший работу, застал меня сидящей на моей новой излюбленной лавке на крыльце, озадаченно крутящей вышивку так и этак, выискивая способ закончить рисунок. При виде мужа я торопливо спрятала рубаху за спину и виновато улыбнулась.

— Покажу, когда закончу, — пообещала я и, не удержавшись, вздохнула. — Только вот…

Курх взял у меня из рук несколько последних тонких нитей. Внимательно рассмотрел и скрылся в доме. А когда вернулся, в руках его было настоящее сокровище. Десятки мотков, невероятно ярких, прекрасных и, что самое главное, подходящих по цветам, лежали передо мной в простой резной шкатулке. Я просто не могла поверить своим глазам.

С благоговением я взяла драгоценный подарок. И не смогла не удивиться мастерству неведомой мне рукодельницы. Ей не просто удалось подобрать отличный материал для работы — нет, нити были еще и со вкусом уложены и аккуратно перевязаны особым узлом, чтобы не путаться и одновременно легко доставаться.

Я ахнула от изумления и узнавания.

Это был особый, морской узел, мало знакомый обычным девушкам. Отец научил меня ему и был удивлен и горд, видя, как легко мне дается его хитрая наука. «Хороший узел, — говаривал он, — позволит и сохранить веревки и распустить их по первой же нужде. Вот». Он дергал за две хитрые петли, и узел распадался, словно его и не было. Я переняла его науку и использовала всюду, где только могла. И вот — неизвестная мне женщина тоже оказалась столь же знакома с уловками бывалых моряков.

Я подняла на Курха сияющие глаза.

— Спасибо, — муж только отмахнулся. — Ты даже не представляешь, как сильно помог мне. Где ты нашел их?

Курх неопределенно махнул рукой в сторону дома.

И я поняла.

Старые сундуки. Покрытые пылью, стоявшие в дальнем углу, куда редко кто заглядывал. Я никогда не открывала их, не задавала вопросы, смутно догадываясь, кому они могли принадлежать. Но теперь, когда Курх принес нити из женского рукоделия, сомнений не оставалось.

Мне внезапно захотелось поговорить об этом. Узнать от мужа о тех, кто жил в этом доме до меня. О других Зимних женах.

Я тронула Курха за руку. Дух вздрогнул.

— Пожалуйста, расскажи мне о ней, — попросила я.

Сказала — и сразу поняла, что ошиблась. Леденеть он начал с пальцев. Ладонь, которую я сжимала, вмиг похолодела, одеревенели мышцы, взгляд стал знакомым, отстраненным и колючим. Курх поджал губы и отвернулся.

— Здесь не о чем говорить, — резко сказал он и выдернул свою руку из моих пальцев. Развернулся, скрылся в доме, хлопнув дверью. А меня словно окатило порывом холодного, злого Зимнего ветра. Я осталась сидеть, дрожа и прижимая к себе злополучную шкатулку.

*

Я поняла, как сильно я ошиблась. Вновь увидев Курха на пороге дома, я тотчас же бросилась к нему, прижалась всем телом, прося прощения и словом и объятиями. На долгое мгновение рука мужа задержалась над моим плечом, избегая прикосновения, но потом он все же привлек меня к себе, поцеловал в макушку.

— Прости меня, — ещё раз попросила я

— Все в порядке, — ответил Курх, поглаживая мою спину. Но мысли его, казалось, были где-то далеко, не со мной, и я поняла, что задела его куда глубже, чем я думала.

Тогда я решила все же доделать и подарить ему злополучную рубаху. Показать, как я благодарна за шкатулку неизвестной мастерицы и как счастлива, что могу закончить работу. И больше никогда не задам ни единого вопроса, если это может расстроить его. Ибо одна только мысль о возвращении Курха в его привычное состояние холодного и отстраненного зимнего духа пугала меня до безумия.

Работа спорилась, новые нити подходили идеально, и не прошло и половины луны, как я закончила узор. Все это время Курх старался казаться довольным и спокойным, но по скупости его ласк в постели, по тому, как иногда старался он проскользнуть в дом молча, избегая прикосновений и объятий, я понимала: что-то не в порядке.

Я наскоро затянула последний узелок и вспорхнула со своей скамьи.

Курх был в доме, и мне не терпелось вручить ему свой подарок.

Почувствовать тепло улыбки, когда он будет разглядывать узор, поймать его благодарный взгляд. Самой надеть на него обновку и самой же снять ее, толкая мужа на застеленную кровать.

Я уже взялась за дверную ручку, когда услышала позади себя знакомый насмешливый голос.

— Ну здравствуй, маленькая жена.

— Аки, — я застыла на пороге, прижимая к груди рубаху, не в силах шевельнуться, скованная ужасом. Ещё свежи были воспоминания об оскаленной пасти и ледяном тумане, по которому меня гнал волк.

— Что же ты так неласково? — Аки нарочито укоризненно покачал головой. — По-моему, я заслужил хотя бы благодарность.

Я резко развернулась, вновь дрожа, но теперь уже от всколыхнувшейся изнутри ярости.

— Благодарность? За что я должна бьяь тебе благодарна? За то, что твоя волчица не съела меня в ущелье? За прекрасную прогулку, после которой я чуть не умерла? Что же, по-твоему, заслуживает благодарности?

— Ну хотя бы это, — Аки невозмутимо обвел рукой двор.

Я нахмурилась, не понимая. Мужчина разочарованно вздохнул.

— Люди… Вы живете дольше волков, но у вас почему-то на удивление короткая память. Неужели старейшины не говорили, зачем боги создали Зимних жен? Не заметила, что Весна пришла, когда растаял твой Ледышка?

— Что? — я не верила своим ушам. То, что говорил Аки, выходило за рамки всего, что я знала, всего, что рассказал мне сам Курх. Так выходит, все дело… в любви?

Аки расхохотался.

— Так что, маленькая жена, как ваши дела… впрочем, не отвечай, вижу, что хорошо. Ну скажи, разве наше маленькое представление не стоило того?

А всего-то и нужно было, что немного побегать от злого волка. И вот результат. Ловко мы, а?

Я не заметила, как открылась дверь. Не знала, сколько он простоял на пороге, слушая тот бред, который нес Аки. И когда на моём плече сомкнулись ледяной хваткой сильные пальцы, я поняла: теперь все. Не откупиться, не оправдаться своим бессилием, не объяснить того, чего я, как ни старалась, не могла понять.

Курх заговорил, тихо, сквозь сжатые зубы, и было ясно, что слова его предназначаются мне.

— Представление?

Я попыталась повернуться, чтобы хоть что-то ответить, но Аки опередил меня.

— Следует сначала приветствовать гостей, Ледышка. Хорошие манеры — слышал о таком?

— Ты здесь не гость, — бросил Курх, ещё сильнее стискивая моё плечо.

— И вообще, оставь девочку в покое. Ты её напугал до полусмерти. Из-за того, что ты ведешь себя со своими женами как бесчувственный чурбан, Зимы с каждым разом все дольше и злее. Знаешь ведь, Ледышка, это твоя роль и твоё проклятие — раз за разом таять, принося миру Весну.

— Это не твое дело, — сквозь зубы процедил Курх. — Твоего мнения здесь не спрашивали и не спрашивают.

— Ты не спрашивал, — осклабился Аки, делая шаг ко мне. — А вот твоя маленькая жена…

— Какие у тебя дела с моей женой? — Курх почти рычал. Вены вздулись на его шее, придавая мужу особенно жуткий и непривычный вид.

— С твоей? — Волк засмеялся. — А что ты сделал, чтобы она стала твоей? Просто взял, что предложили?

— Навязали!

Кулак Курха врезался в перила с такой силой, что дом содрогнулся. Дзынь-дзынь! — со звоном падающих сосулек, намерзших за ночь, разбивалась моя счастливая беззаботная жизнь последних дней. Я смотрела расширенными от ужаса глазами, переводя взгляд с одного мужчины на другого, и не узнавала их, не понимала, как они могли произносить столь жестокие слова, глядеть с такой ненавистью. И ветер, холодный, зимний морозил мокрые щеки, и все тепло весны, её солнечных дней и жарких ночей, словно бы враз покинуло тело.

Казалось, между нами что-то сломалось, треснуло, как хрупкий лёд скованного Зимой озёра под ногами, и в ответном взгляде мужа я увидела отголосок собственной боли. И отчаяние.

А потом дух-ворон обратился. Захлопали чёрные крылья, и невесть откуда налетевшая вьюга скрыла моего мужа.

Мы остались вдвоём — Аки и я — посреди внезапно опустевшего крыльца. Мне бы испугаться, но страха не было. Миг, когда Курх исчез, выжег все мои чувства, оставив одну лишь бессильную ярость. И единственный, на кого я могла излить её, стоял сейчас передо мной.

— Ты!!! — закричала я изо всех сил. — Зачем ты пришёл? Зачем ты вообще появился здесь? Ты все испортил!

— Тише, тише, — Аки примирительно вскинул руки. Попытался сделать шаг ко мне, но я попятилась, вжимаясь в дверь.

— Не приближайся! Уходи, и больше никогда не возвращайся! Не хочу тебя видеть!

Аки покорно отступил. Чуть покачал головой, всем своим видом показывая: не говори сгоряча, чтобы не жалеть потом. Но разве после всего, что случилось сейчас, я могла рассуждать здраво?

— Вон!

— Хорошо, ма… Сирим. Я уйду.

Я смотрела, не отрывая взгляда, как он сделал несколько шагов назад, посмотрел мне в глаза несколько долгих мгновений. Мне казалось, я уловила смутное сожаление о случившимся. А затем Аки обернулся волком и растворился в сером тумане.

И тогда я, наконец, позволила себе сползти по стене прямо на холодные доски крыльца и горько, отчаянно и безнадёжно разрыдаться.

В холодном полутемном и пустом доме я бродила серой тенью прежней Сирим.

Из мира словно бы снова пропали все яркие краски. В потоке однообразных бессмысленных дней я не заметила, как и сама Весна растворилась, исчезла, скрылась под слоем грязного мокрого снега, вновь устлавшего двор. Со дня исчезновения Курха зарядил холодный, бесконечный дождь, сменившийся градом и мокрым снегом. И когда в один день я вышла на крыльцо, кутаясь в теплую шаль, и увидела, что все: листья, трава, земля — покрыты тонкой пеленой белого снега, я не удивилась. Какая разница, что творится вокруг, если в душе Зима, если само сердце промерзло так, что его не отогреть весенними лучами.

Диск луны вырос и вновь уменьшился, а Курх так ни разу и не появился. Сначала я ждала. Приводила в порядок дом, готовила и сидела неподвижно, пока не прогорала до конца свеча, погружая комнату во мрак.

Но никто не появлялся, не раздавалось хлопанья крыльев, не слышно было шагов. И я, оставив ужин нетронутым, бесшумно выскальзывала из-за стола и забиралась в кровать, все ещё хранящую запах Курха. Я мечтала скорее заснуть, чтобы с утра найти мужа за привычной работой во дворе, но сон подолгу не приходил. А потом наступал новый день, и все повторялось заново. Я убирала со стола нетронутый ужин и вновь садилась за пустой стол, прижимая к себе так и не отданную Курху рубашку и неотрывно глядя на дверь.

И вот, бесконечные дни спустя, я вдруг осознала: все. Я больше ничего не жду. Не верю, что дверь откроется и на пороге возникнет Курх, разгоряченный от езды или полёта, предвкушающий нашу встречу. И мысль о том, что я навсегда могу остаться здесь, запертая в верхнем мире, без возможности выбраться, вернуться к родным, не напугала меня. Я удивилась тому равнодушию, с которым я восприняла это. Мне казалось, что без Курха все теряет смысл. И если он не вернётся, то разве имеет значение, что я…

Я не успела додумать. Меня скрутило от приступа дурноты столь внезапного, что горшок с тушеным мясом, который я вынула из печи, выпал из враз ослабевших рук. Я едва успела выбежать на крыльцо, как меня вывернуло теми крохами, что я заставила себя съесть за день.

*

Собирая с пола разбитые черепки вперемешку с едой и с трудом сдерживая новые рвотные позывы, я предавалась невеселым размышлениям о своей дальнейшей судьбе. Сомнений быть не могло: я носила ребенка. Я припомнила тошноту, налившиеся тяжестью груди, отсутствие крови в последнюю луну — знаки, которые подавало женщине тело, давая понять, что она в тягости.

И не было рядом того, с кем можно разделить эту радость. Кто подхватил бы на руки, привлек к себе и оберегал зарождающуюся жизнь ото всех бед. Или…

Я вздохнула. Навязанная, ненужная жена.

Лучше бы не было этой Весны, недолгого счастья. Тогда от злых ледяных слов не ударило бы такой обидой.

Это было нечестно. Несправедливо, неправильно, совсем не так, как должно было быть.

К следующей полной луне боль, тяжесть и тошнота стали моими неизменными спутниками. В моей семье большинству женщин тяжело давались вынашивание и роды, и каждая хоть раз да теряла ребёнка. Зима, скудное питание и лихорадки не щадили никого.

Я мечтала о крепком Весеннем малыше, но после ухода Курха боги словно ополчились против Зимней жены. Холодный, пронизывающий ветер сдирал с веток молодую листву, а дождь пополам со снегом превращал деревья за ночь в ледяные изваяния. И ни редкое солнце, ни моё разбитое сердце не могли согреть и вновь оживить землю.

Что там Волк говорил о любви? Как же не хватало её сейчас. Мне, снедаемой постоянной тревогой, ребёнку, беспокойно растущему внутри. Всему живому вокруг нас, что едва успело расцвести и снова погрузилось в бесконечную Зиму.

Курх, как же тебя не хватает! Как же ты нужен мне сейчас!

Я сидела за пустым столом, через силу глотая укрепляющий травяной отвар, рецепт которого запомнила ещё в детстве от матери. Я сама варила ей его, когда она носила моих братьев, и вот теперь настал мой черед.

Внезапный приступ боли скрутил меня. Я ожидала привычной уже тошноты, но вместо этого почувствовала, как тянет, все сильнее и сильнее, живот. Между ног стало мокро. Я провела пальцами по бедрам и увидела розоватую влагу.

Кровь разом ударила мне в голову, застучала барабанами в висках. Первым желанием было упасть на пол, сжаться в комок и завыть от ужаса и боли. Но вцепившись в стол, я заставила себя дышать — вдох, вьдох, вдох — сквозь стиснутые зубы. Паника немного отступила, и я смогла подняться и, держась за стенку, поковылять к двери.

Мне не на кого было надеяться — лишь на богов. И я ухватилась за отчаянную мысль, что может быть меня услышат

— Курх, — голос звучал глухо, надтрестнуто; имя мужа было первым, что я произнесла за долгое время. Я набрала в грудь побольше воздуха и закричала, уже увереннее. — Куууурх! Вернись, прошу тебя! Ты мне нужен!

Туман, серебрящийся в сумерках, поглощал все звуки, безучастный к моим мольбам.

Новый приступ, сильнее предьдущего. По ногам что-то текло, и я молилась, чтобы еще не было поздно. Я опустилась на колени, обхватив руками живот. Я не хотела терять ребёнка, не хотела умирать от потери крови на пороге дома, который уже начала считать своим.

— Курх!

Где же ты?

— Ууу, — мне вторил лишь ветер.

И тогда я решилась на последний отчаянный шаг.

— Аки! Пожалуйста, помоги мне!

Боль накрыла с головой. И сквозь стук крови в ушах, сквозь стиснутые веки, я услышала, почувствовала как кто-то вышел из тумана, бросился ко мне.

— Быстрее! Бери её на руки, только осторожнее. В шубу заверни! — командовал незнакомый мне женский голос. Меня бережно подняли и укутали от носа до пят. Я попыталась поднять голову, но мужчина, держащий меня, лишь фыркнул.

— Тише, тише, маленькая жена. Все будет хорошо.

Я открыла глаза и увидела над собой низкий свод пещеры. Пятна теплого света дрожали на переплетении корней и глинозема, словно бы я была окружена несколькими десятками свечей.

Я попыталась привстать, чтобы оглядеться, но тяжёлая мохнатая голова легла мне на грудь, придавливая к лежанке.

— Не двигайся, — сказал знакомый уже женский голос. — Тебе сейчас вредно вставать.

— Что с ребёнком? — спросила я главное, что меня интересовало.

— Твоя жизнь и жизнь малыша вне опасности. Пока, — голова повернулась ко мне, и прямо в упор на меня уставились умные волчьи глаза.

Если б я могла сейчас вскочить с лежанки и отползти как можно дальше, я бы сделала это. Около меня сидела волчица, напавшая на нас с Кутом в тот памятный день в ущелье. Тогда Аки выпрыгнул между нами, спасая её от моего ножа. Так неужели…

Волчица оскалилась в подобии улыбки.

— Узнала, значит, малышка, — слышать человеческую речь от волка было непривычно и странно. — Не волнуйся, здесь никто не причинит тебе вреда.

Верилось с трудом. Я судорожно ощупывала себя и лежанку в поисках чего-нибудь, что смогло бы защитить меня от зубов хищника. Волчица расхохоталась лающим смехом.

— А ты мне нравишься, храбрая малышка. Я Айни, женщина Аки. А ты, стало быть, Сирим.

— Очень приятно, — пролепетала я. Волчица снова рассмеялась.

— Подожди, мы тебя быстро поставим на ноги.

"Мы" в понимании Айни оказался Аки, появившийся у входа в пещеру в своём человеческом обличье с дымящейся плошкой в руках.

— Отдай девочке травы и завари ещё, — распорядилась волчица. Аки вручил мне плошку, заговорщики подмигнул и вновь пропал где-то снаружи.

— Учись, девочка, — довольно потянулась Айни, пока я маленькими глотками пила травяной настой. С каждым глотком мне и вправду становилось лучше. — Вот как с ними надо обращаться.

Волчица мотнула головой в сторону прохода, за которым скрылся Аки, отосланный варить ей ещё одно зелье. Я и сама заметила, насколько спокоен и расслаблен Волчий Пастырь, как легко и непринужденно выполняет он просьбы своей волчицы, словно послушная пара рук. Зависть кольнула меня острой иглой в сердце, но Айни, увидев моё замешательство, лизнула в нос, отвлекая от мрачных мыслей.

— Пей, пока горячее.

Волки приняли меня в Стаю со всем радушием, на которое были способны. Как только я снова смогла вставать, Айни всюду следовала за мной, сопровождаемая своими щенками, смешными и большелапыми, по окрасу похожими на отца. Аки заведовал моим бытом в волчьем поселении: готовил мясо и овощи, заваривал травы под руководством жены. Кроме него, никто из Стаи не оборачивался человеком, а когда я спросила Айни об их с Аки детях, волчица неопределённо мотнула головой: дескать, ещё не время, такое проявляется позже.

— Мало кто наследует у духа хоть что-то, кроме долгой жизни, — пояснила она. — И с твоей дочерью, скорее всего, будет так же.

Чутье Айни говорило, что я ношу дочь. Мне же казалось, что будет мальчик. Хотелось сына, высокого, черноглазого и черноволосого.

О Курхе ничего не было слышно. Аки избегал в разговорах этой темы, и я не знала, как спросить его, встречал ли он духа-Ворона в своих бесконечных странствиях. Может ли Курх найти меня здесь? И хочет ли…

Я жаждала и боялась ответа.

При первых же признаках того, что мною овладевала печаль, Айни хватала меня за подол, утыкалась в ладонь мокрым носом.

— Думай о ребенке, — приказывала она, и я послушно старалась сосредоточиться на новых ощущениях и изменениях, что происходили со мной.

Аки тоже постоянно находился поблизости. Учил различать немногочисленные травы, что прорастали в лесу, невзирая на холодную и дождливую погоду, оставлял на столе горсть сушеных ягод или чашку бодрящего настоя, не входящего в перечень того, что заставляла меня пить волчица. Эти маленькие знаки внимания смущали меня. Курх никогда не делал ничего подобного, да и сам Аки казался вполне удовлетворенным своей подругой-волчицей. Я старалась не искать в его невинных, в сущности, действиях тайного смысла.

И по возможности не оставаться с ним наедине.

Из этого и так уже вышло немало бед.

На мои плечи лег тёплый шерстяной платок. Я обернулась и увидела Аки. Он приглашающе махнул рукой в сторону леса.

— Тут кое-кто хотел бы с тобой увидеться, малышка.

Курх? Но вряд ли Аки стал бы загадывать загадки, если бы муж действительно вернулся. И вряд ли Курх стал бы ждать меня в лесной чаще, вместо того, чтобы самому прийти в стаю волков. И уж точно не стоило позволять Аки называть меня «малышкой» вместо привычной уже «маленькой жены», переняв обращение Айни.

И, тем не менее, несмотря на все свои зароки, я отправилась вслед за Волчьим Пастырем.

Аки держал меня за руку и уверенно вел между деревьями, помогая перелезать через коряги и перепрыгивать заболоченные овражки. Я следовала за ним, размышляя, стоило ли так легко соглашаться на эту прогулку. Не то, чтобы я не доверяла Аки — он спас меня, пришел на помощь, да и вообще не делал ничего мне во вред. Скорее, я боялась саму себя.

Мы вышли к небольшой поляне, освещенной тусклым солнечным светом, пробивающимся из-за серых облаков. В этом месте Весна еще держала оборону против вернувшейся промозглой Зимы. То тут, то там пробивалась молодая зелень, а замшелые корневища огромного пня были и вовсе покрыты мелкими цветами крокуса. Я невольно залюбовалась.

Внезапно под корнями я разглядела мелькание белой шубки. Одной, другой, третьей. И вот на поверхности показалась знакомая голова. Кут!

Песец белой молнией подскочил ко мне, запрыгнул на руки. Остальное пушистое семейство глядело на нас издали, высунув носы из-за корней. Кут, не слезая с рук, обменивался с ними долгими взглядами, всем своим видом показывая, что мне можно доверять. Вряд ли он так же относился к Аки, в ком чуял знакомый волчий дух, но Аки предусмотрительно отошел подальше, скрывшись в тени деревьев.

В конце концов, самка и детеныши все же решились выбраться и тоже подошли ближе. Я отпустила Кута, и он занял место во главе своей маленькой стаи.

Мой маленький друг и защитник оказался столь же надежным и верным в дикой жизни. Я тихо вздохнула. Хотелось бы мне видеть таким и Курха… но время шло, а от ворона не было никаких вестей, словно бы брошенные в запале слова про навязанную жену и являлись его истинным ко мне отношением.

Аки подошел беззвучно, замер за моей спиной.

— И как тебе мой сюрприз?

— Спасибо, — ответила я тихо, чтобы не спугнуть песцов, греющихся на солнце.

— Ну вот, наконец-то я удостоился хотя бы одного слова благодарности, — фыркнул Аки.

Воспоминания нахлынули разом. Я вздрогнула, и Аки, по-своему расценив это, плотнее закутал меня в платок. Не оборачиваясь, я спросила:

— Что значили твои слова… тогда? Про то, что Курх должен растаять, чтобы пришла Весна. И про других Зимних жен.

Рука, расправлявшая складки плаща на моем плече, замерла.

— Видишь ли, малышка, Весна приходит лишь тогда, когда в сердце зарождается любовь. Таково предназначение и проклятие Зимнего духа, такова роль Зимних жен.

Я огляделась вокруг, окинула взглядом голые деревья, холодную бурую землю, местами присыпанную снегом, серое небо, затягивающееся тучами, обещавшими скорый дождь, и сердце сжалось от горького чувства.

Я не хотела произносить вслух то, о чем думала уже многие дни.

— Наши старейшины говорили, настоящей Весны не было уже очень давно, — только и смогла выдавить я.

— Это так, — подтвердил Аки.

— Значит ли это, — я замолчала, подбирая слова, — что Курх не любил ни одну из… нас?

Аки приобнял меня за плечи.

— Я не знаю.

Мы вновь замерли в молчании.

— Видишь ли, — осторожно начал Аки, — духи бессмертны, а век людей короток. Мне сложно представить, каково это, быть обязанным любить кого-то, заранее зная, что обречен потерять. Но такова воля богов, малышка. Иначе невозможно.

— Но как же вы с Айни? — мне вспомнилось спокойное равнодушие волчицы к тому, что её партнёр — бессмертный дух. Да и Аки не казался несчастным.

— Мы другое, — мужчина покачал головой. — Не от нас зависят Весна и Лето.

Многое теперь увиделось мне совершенно в ином свете. Отстраненность Курха, настойчивые попытки Аки вьевать у духа-Ворона то ли ревность, то ли страх потерять меня. И я, невольная участница хитрой пьесы Волчьего пастыря, почти что сумела исполнить то, что было мне предназначено.

Жаль лишь, что в играх бессмертных духов не нашлось места чувствам маленькой Зимней жены.

— Я ведь люблю его, Аки, — мой голос дрогнул, горло сдавили подступившие слёзы.

— Я знаю, малышка, я знаю.

Я опустилась на колени, подозвала Кута, погладила мягкую шерстку. Песец лизнул мои пальцы, прощаясь, и вновь вернулся к своему новому дому.

— Пойдём, — сказала я Аки.

В те дни, когда мое состояние было более-менее сносным, я много времени проводила с малышами Айни. Щенки безо всяких вопросов приняли меня как часть Стаи, охотно оставаясь со мной, когда их мать убегала с Аки «порезвиться», и вовлекая меня во все свои нехитрые игры. Я искала их, затаившихся под кустами и за широкими стволами деревьев, а потом ловила за серые хвостики. Набегавшись, волчата окружали меня и засыпали, растянувшись у ног.

Тар, заводила пушистой компании, особенно привязался ко мне. Он любил прислоняться ухом к растущему животу, различая пока не слышимое мною биение сердца ребенка.

— Это мой младший братик растет, — заявил он мне. — Я буду его защищать. Правда, мама?

Подошедшая Айни рассмеялась весело и открыто.

— Конечно, милый, если тетушка Сирим будет не против.

Тар запрыгал вокруг меня, умильно заглядывая в глаза. Ну как тут откажешь. Волчонок довольно взвизгнул и убежал к своим братьям и сестрам.

Айни присела рядом со мной.

— Хорошие вышли малыши, — произнесла она с улыбкой. Я неосознанно положила руку на живот, и волчица, увидев это, добавила. — Твоя птаха будет не хуже.

Я вздохнула. После разговора с Аки на поляне одна мысль все никак не шла у меня из головы.

— Айни… как тебе удается так легко мириться с мыслью, что твой мужчина бессмертен? Что он останется, когда ты уйдешь. Что он, — следующие слова дались мне особенно тяжело, — рано или поздно полюбит другую. И, может быть, даже человека. Ведь у Аки, у него две сущности, две стороны.

Волчица лишь улыбнулась.

— Он может полюбить человеческую женщину.

Говорят, однажды так и было, когда Зимы были мягкие, а Лето долгое и теплое. Но не каждая согласится уйти в Нижний мир, и не каждая из вас осмелится полюбить духа-обманщика. Вы, люди, вы совершенно другие. Слишком много думаете.

Скажи-ка, малышка, — волчица хитро прищурилась, — уж не ты ли хочешь остаться с Аки?

— Айни, я…

Я хотела сказать, что не поступлю так с ней, которая приютила и пригрела меня, спасла моего малыша, вороненка, от гибели. Но произнесла совершенно другое.

— Я люблю Курха.

Волчица потерлась мордой о мои ноги.

— Я знаю, малышка, я знаю, — в ее голосе промелькнула легкая грусть. — Но подумай, стоит ли отдавать свою любовь тому, кто не может ответить взаимностью? Неужели забота, тепло и сильное тело рядом — это недостаточно? Так ли нужно тебе любить?

Я прислушалась к себе, уже предчувствуя ответ.

— Да, Айни, мне нужно любить.

Волчица усмехнулась.

— Тогда неудивительно, почему боги выбрали именно человеческих женщин для роли Зимних жен. Я же… Мне хватает того, что Аки заботлив, хороший любовник и прекрасный отец. Я рада, что он выбрал меня, и не прошу о большем. Довольствуюсь мыслью, что когда он на четырех лапах, он принадлежит мне. Но, думаю, моя любовь… вряд ли она смогла бы растопить Долгую Зиму.

Я вновь перевела взгляд на щенков, возившихся среди деревьев. Красивые, сильные звери, будущие вожаки собственных стай. Они проживут долгую жизнь, и отец, все такой же молодой и сильный, будет с ними во время последней охоты, провожая души в Нижний мир. Значит ли для них что-нибудь судьба и воля богов?

Наверное, мы, люди, действительно думаем слишком много.

Словно услышав мои мысли, Айни лизнула меня в щеку.

— Не мучайся такими вопросами. Жизнь, малышка, она здесь и сейчас. В тебе и твоем ребенке.

*

Лёгкий толчок изнутри живота застал меня врасплох. Я замерла, положив руку на живот. Несколько мгновений спустя я почувствовала ответное касание.

— Он пинается! — воскликнула я изумленно. — Айни, я чувствую, он пинается!

Волчица села рядом и коснулась мохнатой щекой живота.

— Действительно, пинается, — подтвердила она, довольно улыбаясь. — Как раз пора.

— Посторонитесь, дамы, пропустите дядюшку Аки! — Волчий Пастырь вынырнул из глубины пещеры, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнула, разрешая.

Аки присел передо мной, и его тёплая широкая ладонь легла мне на живот, накрывая его почти полностью. Малыш потянулся и пнул её. Аки фыркнул.

Меня накрыло тоской, такой острой, что враз выбила всю радость от случившегося. Другой мужчина должен был быть здесь, и его прохладное прикосновение я хотела ощущать на своей коже. Это он сейчас должен был наблюдать, как растёт во мне его ребёнок.

Я почувствовала как сильная рука легла мне на плечо, привлекая ближе. Аки обнимал меня, а Айни прижималась к ногам. Лёгкое дыхание мужчины шевелило волоски на моей голове.

— Знаешь, что, — Аки говорил тихо и словно бы в сторону. — Зачем тебе Ледышка? Он даже не знает, сколько он теряет.

Я внутренне напряглась, понимая, что за этим последует. Аки, спокойный, заботливый, не позволяющий мне утонуть в собственном одиночестве, не мог не привлекать меня. Я узнала его совершенно с другой стороны за те дни, что провела у волков. И иногда, в такие минуты как эта, мне действительно хотелось… остаться? Принимать его ненавязчивое внимание, помогать Айни, познакомить сына с бойкими волчатами. В нашем тройственном общении было что-то неправильное, но вспоминать об этом с каждым разом становилось труднее.

— Оставайся с нами, — припечатала волчица в своей обычной манере говорить все прямо, как есть. — Вороненка вырастим. Тебя не дадим в обиду.

Аки рассмеялся мне в макушку.

— Заметь, малышка, это предлагаю не я.

*

А потом все стало хуже.

Словно бы боги разгневались на меня за промелькнувшую в голове шальную мысль — а не остаться ли с волками. Не стать ли частью их Стаи, обеспечив себе и ребенку Семью. Ту, которой, как мне подспудно казалось, не может быть у нас с Курхом. Семью, в которой разговаривают и смеются, доверяют и слушают. Слишком много лун прошло с той счастливой весенней поры. Слишком сложно было, выходя из теплой пещеры на продуваемую всеми ветрами поляну, вспоминать жаркое солнце, жаркие объятия.

Мне теперь почти всегда было холодно. Айни морщила нос и гоняла Аки по всему лесу за травами и кореньями.

— Это дурной знак, — говорила она, когда думала, что я не слышу.

И, в конце концов, волчица сдалась.

— Сирим, — сказала она, глядя на меня, закутанную в несколько шалей и сжимающую в дрожащих руках чашку с отваром, непривычно серьезно, — мы должны отвести тебя к людям. Срок приближается, и я не смогу тебе помочь, если что-то пойдет не так.

— Я справлюсь, — подал голос со своего угла Аки. Волчица лишь клацнула зубами.

— Будь ты хоть трижды бессмертный дух, ты все-таки мужчина! А в таких делах лишь женщина знает, что делать.

Я стиснула чашку.

— В нашей семье все роды принимала Хранительница.

Аки задумчиво нахмурился.

— Ты ведь из Нерок, верно? Стало быть, Айрын. Чудесно, чудесно, — морщины на его лбу разгладились. Он встал, хлопнув себя по коленям. — Этой старушке я готов доверить нашу малышку. Айни, что нужно собрать?

Они засуетились, складывая в заплечный мешок нехитрые пожитки, что я скопила за время пребывания в Стае. Я смотрела на это со все нарастающей тревогой.

— Постойте, — голос звучал хрипло. — Я… я не могу вернуться.

Айни остановилась.

— То есть как это не можешь?

Мне было сложно это объяснить. Выходя замуж, девушка покидала свой род безо всякой возможности вернуться обратно. Это был бы позор для семьи. Тем более… Здесь, у волков, я на время забыла об этом, но Весна, яркая недолгая Весна ушла безвозвратно, когда Курх покинул меня. И что должно означать мое возвращение для рода, который видел во мне надежду на счастье и изобилие?

Уж лучше бы Курх вернулся и забрал меня домой. Или Айни согласилась, чтобы я осталась. Но вернуться…

— Что бы ты сейчас ни думала, забудь об этом, — зло сказала Айни. — Если выбор стоит между твоим позором и жизнью твоей и вороненка, для меня он очевиден. Не для того мы с Аки тебя выхаживали. И я разочарована, что ты считаешь иначе.

Ребенок пихнул меня в живот, словно напоминая, что тоже имеет право выбора.

— Хорошо, — вздохнула я.

Мы подошли к селенью со стороны тотемного столба. Я крепко держалась за загривок Айни, чтобы не упасть. После перехода мутило.

Группа охотников грелась у подножия холма. Нас с Айни они заметили не сразу, но стоило охотникам сообразить, кто перед ними, как, побледнев, мужчины бросились с сообщениями в разные края селенья. Одну тропинку я узнала бы из десятков других — охотник бежал оповестить моих родителей. Кто-то спешил к Старейшине. Другие — к дому Хранительницы рода.

Хранительница успела раньше всех. Опираясь на руку охотника, она ковыляла ко мне. С другой стороны в наскоро наброшенной шали бежала мать.

— Сирим, что с тобой?

— Что случилось, девочка?

И от вида родного селенья, от беспокойства и сочувствия на дорогих лицах, сердце моё дрогнуло, и я горько разрыдалась.

Женщины, зрелая и старая, обступили меня. Хранительница гладила по голове, шептала что-то. Мать, опасливо косясь на волчицу, набросила мне на плечи свою шаль, ещё хранящую тепло её тела, и привлекла к себе, обнимая. Айни лизала ладонь, мысленно призывая успокоиться и поберечь себя.

Говорить при людях она не стала

Из-за плеча Хранительницы я оглядывала людей, дома, подмечая новые срубы и заплатки на старых крышах, дымок, тянущийся из коптилен, стадо оленей в загоне, далекие силуэты рыбацких лодок. Несколько женщин прижимали к груди круглолицых щекастых младенцев, первых детей Весны.

Я подумала, что это хороший знак.

Мать разглядывала мой живот, который давно уже не могли скрыть ни шали, ни просторное платье.

— Сирим, — мать замялась, отводя глаза. — Надеюсь, ты понимаешь, что мы с отцом всегда рады тебе, но по закону…

— По закону после замужества девушка покидает свой род и более не принадлежит ему, — ровно закончила я за неё то, что мать страшилась произнести. Я знала и чтила традиции, но на душе все равно было горько. Быть может, моё место в доме уже занято Зимней или Весенней сестричкой или братом. А мой удел — быть гостьей в собственном роду.

— Ты можешь занять угол в доме старосты. Да и недавно у нас сладили новый сруб…

— Будешь жить со мной, девочка, — отрезала Хранительница.

— Но…

— Никаких возражений, Теа. С тех пор, как Сирим вышла замуж за духа Зимы, она принадлежит к моему роду.

Мы с матерью уставились на неё в одинаковом изумлении.

— Я дочь Курха, — просто пояснила Хранительница.

*

— Ты знала? — набросилась я на волчицу, стоило нам остаться одним. Айни только зевнула, вьпянув язык.

— Конечно, — лениво ответила она. Всем волкам это известно. Просто удивительно, насколько у вас, людей, короткая память. Как давно Айрын в вашем селенье?

Я задумалась. И действительно, ещё моя бабушка слушала её сказания о Лете, когда была девчонкой. И уже тогда Хранительница считалась самой старой в нашем роду. Долгая жизнь обещана потомкам духов. Так говорила Айни, и теперь ее словам сложно было не верить.

Двери дома распахнулись, впуская холодный воздух и Хранительницу в сопровождении двух девочек, тащивших в руках охапку шкур и тканей и опасливо косящихся на волчицу, лежащую у моих ног. Помощницы резво застелили одну из лавок, разложили несколько тёплых платьев и рубах, расшитых специальными узорами, призывающими добрые силы в помощь роженице. Хранительница накрывала на стол, резала тонкими ломтями вяленое мясо. Я дернулась было помочь, но старая женщина властно махнула рукой — сиди, мол.

Девочки закончили и поспешили покинуть дом. Хранительница повернулась ко мне, смешливые морщинки лучиками расходились от глаз.

— Ну давай, спрашивай, — добродушно сказала она. — А то скоро дырку во мне просмотришь. И садись за стол.

Я смущенно отвела глаза. Столько всего роилось в голове, что и правда, пока девочки суетились вокруг моей новой постели, я неотрывно глядела на Хранительницу, пытаясь осознать то, что недавно услышала от Айни.

— Вы и правда… — начала я и замялась. Было как-то неловко задавать этот вопрос, словно бы я ставила под сомнения слова старой женщины.

— Да, я дочь Курха и Уны из Нерок, Зимней жены. Моя мать жила так много лун назад, что вряд ли хоть кто-то из твоего рода, девочка, может помнить о ней. Только я. Я была их третьим ребенком, старшей дочерью.

Один из моих братьев погиб, а второй сейчас Хранитель рода Лис.

— Вы хотите сказать…

— Да, Сирим, — женщина улыбнулась. — Все мы, Хранители рода, сводные братья и сестры. Мы оберегаем память рода, обучаем и наставляем вас с каждой новой Весной. Какие собирать травы, как отличать съедобные ягоды и грибы, как засевать и вспахивать землю. Без Хранителей все эти знания были бы утеряны с каждой Долгой Зимой. Со временем, твои дети также займут место среди нас. И, сказать по правде, я рада этому. Слишком долго Зимние жены оставались бесплодны. Даже самые молодые из Хранителей уже пережили не один десяток Зим.

Я прижала руки к животу. В свете того, сколь тяжело я вынашивала ребенка, слышать такое было безумно страшно.

Хранительница обошла стол и обняла меня за плечи.

— Не волнуйся, девочка. Я не позволю богам забрать ни тебя, ни ребенка. Не в этот раз, — ее руки были не по возрасту сильные, и в теплых объятиях дочери Курха мне стало немного спокойнее.

— Мы не позволим, — Айни тоже подошла ко мне, привычно положив голову на колени.

Хранительница поглядела на волчицу с неодобрением, но без страха.

— Что-то не припомню, чтобы Курх-ворон водил дружбу с волками.

Сирим, девочка, что привело тебя сюда в такой странной компании?

Я вздохнула и начала рассказ.

— Да, натворили вы дел, — покачала головой Хранительница, когда я, закончив, уставилась в пол, опустошенная болезненными откровениями. Я рассказала все: про вмешательство Аки, про прогулку по туману между мирами, чуть было не стоившую мне жизни, про недолгую весну, ссору, ребенка, жизнь у волков. Старая женщина слушала, не перебивая, и лишь иногда хмурилась и поджимала губы. — Отец никогда не был рад роли, возложенной на него богами, но я не могла и помыслить, что дойдет до такого. Вам нужно это исправить.

— Сирим тут ни при чем, — встряла Айни. Голос ее звучал раздраженно. — Хорош ваш Ворон, нечего сказать. Бросить свою женщину, да еще в таком положении, и которую луну не подавать о себе вестей.

— Если бы все было так просто, волчица, я первая предложила бы Сирим остаться здесь, помогла бы воспитать ребенка. Один новый Хранитель лучше, чем ничего, да и род, пожалуй, сумеет пережить еще одну Долгую Зиму. Но это лишь усилит отчуждение духа-Ворона. И с каждой следующей Зимней женой дела будут все хуже. Когда-нибудь Курх просто не откликнется на наш зов. Когда-нибудь уже некому будет позвать его.

Я поежилась, словно все ледяные ветра Зимы закружились сейчас по комнате.

— Но что я могу сделать, если настоящей Весны нет, и не было уже очень давно? — я с трудом сглотнула горький ком в горле. — Что я могу сделать, если Курх не любит меня?

Хранительница строго посмотрела на меня, но — миг, другой — и ее морщинистое лицо осветила легкая улыбка.

— Ты пока немногое знаешь о любви, Зимняя девочка, — сказала она и, поднимаясь, поманила меня за собой на улицу.

Дом Хранительницы стоял на холме, чуть в стороне от селенья, и с ее двора открывался прекрасный вид на вереницу невысоких домов, змеившихся к морю, величественные скалы, склонившиеся над нашей бухтой, широкие просторы холмов, чуть припорошенных снегом. Ветер трепал мои косы и играл с кистями шали. Сердце сжималось от вида родных мест.

Хранительница подвела меня к одному из деревьев, росших в ее саду, и провела рукой по ветке, стряхивая липкий снег. Крохотные зеленые листочки распрямились, освобожденные от тяжелой ноши.

— Смотри, девочка, — сказала она. И я действительно залюбовалась этими яркими воспоминаниями о недавней Весне.

Женщина наклонилась, набирая полную горсть земли. Посмотрела на меня требовательно и пересыпала все в мои спешно подставленные ладони.

Ее ловкие пальцы перебирали черные комки, и, наконец, она отыскала что-то, ведомое лишь ей.

Я ахнула. В моей ладони лежало треснувшее семечко, сквозь кожицу которого проклевывался росток. Хранительница вновь улыбнулась.

— Весна все еще жива в этой земле. Даже укрытая слоем снега, она ждет. А значит, есть и любовь. И лишь в твоих силах дать ей прорасти.

*

Любовь была жива. Она росла внутри меня, она тянулась к солнцу у окна рядом с моей лавкой. Я выпросила у Хранительницы горшок и посадила туда найденное семечко. Будущее деревце прижилось и быстро пошло в рост.

Я готовилась к родам. Хоть ни у меня, ни у ребенка не было дома и сколь либо определенного будущего, мной овладело истинно женское желание обустроить все вокруг к появлению младенца. Ограниченная в своих перемещениях, но нисколько не скучавшая, я получила достаточно ткани, шерсти и ниток, чтобы с головой погрузиться в изготовление приданного для малыша. С молчаливого одобрения Хранительницы в доме появилась сделанная одним из охотников новая люлька, еще пахнущая свежевыструганными досками, и целый сундук всевозможных пеленок и рубашечек. И я постоянно заполняла его все новыми и новыми вещицами.

Мое возвращение было воспринято соплеменниками спокойно, но без особой радости. Хранительница объявила, что я жду ребенка от духа-Ворона, и для успешного разрешения от бремени спустилась в серединный мир под опеку мудрых женщин и своего бывшего рода. Но по глазам людей я видела, что мало кто поверил ей. В холодной дождливой погоде всем виделось предвестье новой Долгой Зимы, и мое появление в родном селенье лишь укрепляло их в этой мысли.

И болезненнее всего ощущалось отчуждение родной семьи. После самой первой встречи я почти не видела мать. Несколько раз она появлялась в доме Хранительницы и ненадолго составляла мне компанию за рукоделием. Но обе мы чувствовали неловкость. Мать, выдавшая замуж уже не одну дочь, совершенно не представляла, как вести себя с повзрослевшими детьми. А я и раньше не чувствовала с ней особой близости. Семьи старших братьев всегда были рядом с нами, я часто сидела с их детьми, помогала молодым женам по хозяйству. Но обе моих сестры покинули нас, а вести, которые мы получали от них, были редкими и скупыми на подробности.

Живы. Здоровы. Ждут первенца. Роды прошли тяжело. Мальчик.

Девочка.

Все, что матери было бы интересно знать обо мне, она видела сейчас своими глазами. А другие, более важные и глубокие вопросы она не решалась задать. И я не удерживала ее, когда она торопливо начинала собираться домой, окончив работу. Все, что я хотела знать о ее жизни, я тоже читала в ее усталых, с сетью новых морщинок глазах, скупых улыбках, чуть сгорбленной спине.

Отец, вернувшись с моря, тоже долго не решался зайти ко мне, но когда, наконец, собрался с духом, принес новую, свежевыделанную заячью шубку и целую горсть вырезанных из дерева зверушек.

— Это для малыша, — сказал он, отчего-то немного смущаясь.

Он несмело прикоснулся к моему животу широкой, теплой шершавой ладонью. Ребенок, откликаясь, толкнул его руку. На лице отца расцвела довольная, гордая улыбка.

— Как ты думаешь, кто родится? — он чуть погладил выпирающую пяточку.

— Мальчик, — привычно ответила я.

— Девочка, — тут же поправила Хранительница, хлопотавшая у стола в глубине дома.

Отец только усмехнулся в усы.

— Дедушка, ну надо же, — пробормотал он и неловко обнял меня.

*

Ходить с каждым днем становилось все тяжелее, а живот, казавшийся мне огромным, мешал выполнять большинство привычных дел. Боль пульсировала в нижней части спины, стоило мне сделать по дому хотя бы пару шагов. Сидеть и лежать было не легче. Малыш отчаянно пинался, словно хотел поскорее выбраться наружу, и я постоянно чувствовала то коленку, то локоть, то пяточку, нетерпеливо толкающие изнутри. А еще было страшно, очень страшно. Я изо всех сил гнала от себя мрачные мысли, представляя и представляя своего ребенка уже здесь, в моих объятиях. Накрывала ладонью чуть выступающий бугорок на животе и думала, что скоро смогу пощекотать эти маленькие ножки, пригладить черные волосики, поцеловать вздернутый нос. Эти мечтания, мысли о Курхе и размеренная работа — единственное, что отвлекало меня от ноющей поясницы, тошноты, несварения, отекших ног и прочих постоянных мучений и страхов. Поэтому большую часть дня я сидела, вязала или шила, послушно пила приготовленные отвары. И старалась, как могла, смотреть в грядущее с надеждой.

Аки, Айни, Хранительница — те, благодаря заботе которых я до сих пор была жива — каждый на свой лад предлагал мне свои варианты разрешения моих забот. Стоило ли выходить на связь с Курхом и возможно ли вообще это сделать. С кем мне оставаться после рождения ребенка, и где и как этого ребенка воспитывать. Чем обернется для серединного мира отсутствие подле духа-Ворона Зимней жены. Но с каждым днем, с каждым новым спором, привычно начинающимся между Айни и Хранительницей, стоило только завести речь о дальнейшей моей судьбе, я все отчетливее понимала, что настала пора самой принимать решения. В конце концов, это был мой муж.

Мой ребенок. Моя жизнь и мои чувства.

— Если до рождения ребенка Курх не вернется, я останусь здесь, — сказала я тихо. Волчица и старая женщина, ворчавшие друг на друга, разом замолкли и повернулись ко мне. — До тех пор, пока малыш не окрепнет, мне будет лучше среди людей. Потом… если будет нужно, я решу, куда нам идти дальше.

Они набросились на меня, в два голоса уверяя, что никуда не прогонят и не отпустят и всегда будут рады, если я…

— Если же я умру, — решилась я высказать все до конца, — пусть Аки и Айни станут малышу новыми родителями. А Хранительница примет его в обучение, когда подойдет срок. И я не хочу, чтобы кто-либо из вас препятствовал Курху, если он захочет увидеть ребенка.

Я тяжело дышала, словно бы со своим огромным животом в один прием взлетела на холм, где стоял дом Хранительницы. Последние фразы дались мне с особым трудом. Обе женщины переглянулись, на лицах их читалась отчаянная решимость.

— Мы не позволим тебе умереть, — наконец выговорила Айни.

*

Боль, резкая, словно скручивающая внутренности в тугой узел, застала врасплох, заставляя вцепиться в край стола, выронив только что собранные грязные тарелки. Я подняла на Хранительницу испуганный взгляд.

— Кажется, началось, — простонала я сквозь сжатые зубы.

Старая женщина, бросив все, засеменила ко мне. Быстро ощупала живот и успокоенно вьдохнула.

— Ещё не время, девочка, — она погладила меня по голове, пока я пыталась привести встревоженные мысли в порядок.

Последние несколько дней такое случалось все чаще и чаще, совершенно выматывая меня. Я мечтала лишь о том, чтобы все уже поскорее закончилось.

Хранительница молча собирала разбитые черепки. Малыш беспокойно ворочался внутри. Я гладила живот, стараясь успокоиться, и убеждала себя, что все будет хорошо.

"Никто не умрет. Не в этот раз", — кажется, так говорила Хранительница.

— Айрын, — я, наконец, решилась задать вопрос. — Вам что-то известно про других Зимних жен, помимо Уны? Что значило "не в этот раз"? Кто-то уже умирал…

"При родах", — хотела добавить я, но не решилась. Хранительница поняла меня и без этого. Вздохнув, старая женщина присела рядом.

— Это случилось несколько Зим назад, — сказала она неохотно. — Одна из моих сестёр рассказала, что принимала роды у Руты, из Волков. Несмотря на все старания её и Курха, ни ребёнок, ни мать не выжили. За этим последовала особенно долгая и страшная Зима. С тех пор у духа-Ворона больше не было детей.

Хранительница замолчала, увидев моё бледное лицо.

— Не бери в голову, девочка. Волкам тогда жилось нелегко, и Рута выросла слабой и болезненной. Она, глупая, тянула до последнего, не хотела мужа тревожить. Курх слишком поздно узнал, а когда привёл помощь, ничего уже нельзя было сделать. Ребенок родился до срока. Но тебе, девочка, бояться нечего. Выходили тебя твои волки, когда могла случиться беда. А сейчас с тобой я и Айни-Волчица, уж мы сумеем все сделать правильно.

Мне очень хотелось в это верить.

Мне снился страшный сон. Дом, пустой и холодный, с распахнутой настежь дверью. Косые струи дождя хлестали через порог, разбухшие половицы потемнели от влаги. В сумрачном свете одиноко белела остывшая печь, а рядом, на скамье у стола, лежала брошенная бесформенной тряпкой рубаха, которую я расшивала для Курха драгоценными цветными нитями. И кровь тянулась по полу, к выходу, дорожкой крупных алых капель.

Мой дом, каким я оставила его, когда Аки забрал меня к себе.

Сердце сжалось от глухой тоски при виде заброшенного жилища, где я когда-то провела столько беззаботных счастливых дней.

И тут внимание мое привлекла наша постель. На ней, полностью одетый, спиной ко мне лежал мужчина. Черный плащ с вороньими перьями укрывал его с головой.

Курх?

Он лежал, сжавшись, словно от холода, и плечи его вздрагивали. Зимний дух, съежившийся как мальчишка-оленевод, замерзающий в лесу.

Муж часто грезился мне, Весенний, полураздетый, улыбающийся, и утром моя подушка оказывалась мокрой от слез. Но никогда он не снился мне таким — сломленным, разбитым, настолько реальным, словно бы я видела его наяву.

Словно бы могла прикоснуться.

— Курх, — позвала я, отчаянно желая, чтобы он повернулся.

Стало страшно. Говорят, от страха душа уходит в пятки, но мне

казалось, что мой страх стекался в низ живота, скапливаясь там, и тянул, тянул, тянул. Я хотела подбежать к мужу, укрыться в его объятиях, но меня будто пригвоздило к месту.

Боль все усиливалась и усиливалась.

— Курх! — я закричала, что есть силы. — Курх, помоги мне! Курх!

Дождь хлестнул холодом по плечам.

— Курх, ты мне нужен! Курх!

Я понимала, что он меня не услышит, не поможет. Понимала всей своей душой — замерзшей, оцепеневшей от страха, боли и одиночества.

Но он был мне так нужен. Так нужен.

Медленно, медленно, вороний плащ на постели шевельнулся. Курх приподнялся на локте, начал поворачиваться в мою сторону.

Боль становилась все сильнее, все нестерпимее, и что-то тянуло меня отсюда, вновь отдаляло от мужа.

— Курх!

— Сирим?

И тут я проснулась.

Хранительница склонилась надо мной, придерживая за плечи, чтобы я не упала с лавки. Другой рукой она ощупывала мой живот, твердый, как барабан.

— Пора, — сказала она.

*

В один момент дом наполнился суетой и движением. Вскочила Айни, дремавшая у печи. Хранительница торопливо замешивала в кувшине очередное снадобье.

— Сирим, подготовься и приведи себя в порядок, — скомандовала старая женщина. — Айни, беги в дом к старейшине, разбуди его жену. Она знает, что я пошлю тебя за ней, когда начнутся роды. Пусть начинают топить баню, мы подойдем, когда будем готовы.

— Поняла, — коротко ответила волчица и в один прыжок скрылась за порогом.

Я провела заученные обряды, надела припасенную рубаху. Схватки, короткие, но сильные, то и дело усаживали меня обратно на лавку, но после передышки я по мере сил помогала Хранительнице.

Айни вновь показалась на пороге. Выглядела она при этом необычно довольной.

— Все готово.

— Сирим, сможешь идти? — спросила Хранительница.

— Не волнуйтесь, — ответила за меня Айни.

Мы вышли на улицу. Рассвет едва занимался на горизонте. Селение было погружено во тьму, лишь в паре домов мелькали огоньки — женщины готовились принимать роды.

Айни потерлась о мой бок и растворилась во тьме прежде, чем я успела попросить ее остаться и помочь мне идти.

— Ну здравствуй, малышка, — Аки стоял у крыльца, широко улыбаясь. Я сбежала вниз и обняла духа, но с моим выступающим животом мне едва удалось дотянуться до его плеч. Мужчина добродушно усмехнулся.

— Я смотрю, с нашей последней встречи ты стала вдвое больше. Что, пора выпускать вороненка на волю?

Я кивнула.

— Отведи ее в баню, Волк, — распорядилась Хранительница. Если она и не была рада видеть здесь Волчьего Пастыря, то не подала виду, собранная и полностью сосредоточенная на предстоящей работе. — Устрой на нижней лавке да подбрось дров в печь. Я соберу все необходимое и догоню вас.

— Тебя понести или хочешь дойти сама, — спросил Аки, приобнимая меня за плечи.

Я собиралась было ответить, когда внезапно небо потемнело и резкий, холодный, злой ветер бросил в лицо пригоршню ледяных капель. Дождь забарабанил по крыше, укрыл блестящей коркой траву и землю, расцарапал щеки. А за моей спиной раздался родной, до боли знакомый голос, который я уже и не чаяла услышать.

— Отойди от нее.

— Смотрите-ка, кто явился, — фыркнул Волчий Пастырь, даже не трудясь поворачиваться.

Аки и не потребовалось исполнять сказанное. Я сама вывернулась из-под его руки, чтобы тут же оказаться заключенной в крепкие, но нежные объятия мужа.

— Курх, — вьдохнула я. Неверяще, изумленно. Сердце стучало как сумасшедшее. Мне хотелось одновременно прижаться к нему и врезать со всей силой, но подступившие схватки сделали выбор за меня, и я буквально повисла на руках Курха, впившись пальцами в его предплечья.

Дух гладил меня по спине, давая переждать болезненный спазм, а потом легко подхватил на руки, прижал к себе.

— Тише, девочка моя, я здесь. Все будет хорошо.

Я не видела его восемь лун. Восемь долгих, мучительных лун. Скулы проступили на болезненно худом лице, а отросшая черная щетина только добавляла ему бледности. Под глазами круги, меж бровями залегли скорбные вертикальные морщинки. Искусанные губы покрыты корочкой. В изможденном, словно бы высохшем мужчине сложно было признать того пышущего здоровьем, силой и любовью духа, каким я помнила его восемь лун назад.

— Где же ты был? — прошептала я с укором. Курх посмотрел на меня с отчаянием и мольбой. Лицо его скривилось, словно бы он сдерживал — слова, слезы? Низ живота снова скрутило болью, и это стало для меня последней каплей. Я уткнулась в грудь мужа и разревелась, чувствуя, как вздрагивают его плечи.

— Вы что, еще здесь? — Хранительница показалась в дверях со стопкой полотенец и сумкой через плечо. Увидев нас, она изумленно застыла на пороге, но тут же взяла себя в руки, лишь глянула на Курха из-под насупленных бровей, взглядом обещая долгий и серьезный разговор. — Девочку в баню, и быстро.

Курх перехватил меня поудобнее и вопросительно посмотрел на Аки. Волчий Пастырь был непривычно серьезен, словно бы тоже решил оставить обычные колкости на потом.

— Вниз по холму, немного в стороне от дороги. Я принесу воды.

Схватки становились все более частыми и нестерпимыми. Я стонала, вцепившись в руку Курха, а он поглаживал мои пальцы и протирал лоб смоченной в холодной воде тряпицей, шепча что-то успокаивающее. Я практически не слышала его, но руки его были горячие, а это говорило мне больше любых слов.

Хранительница и жена старейшины суетились, готовясь к родам. В натопленной бане было тепло, но меня все равно трясло, наверное, от страха. Аки принес воды, а затем ненадолго ушел, вернувшись с мешочком трав.

— Брось часть на угли, а часть завари. Настой уменьшит боль, — сказал он, протягивая мешочек Курху.

Курх посмотрел на Волчьего Пастыря с откровенным недоверием. Я погладила его руку.

— Это от Айни, все в порядке.

— Не вижу причин доверять волкам, — буркнул муж.

— Благодаря волкам твоя маленькая жена все еще жива, — ответил Аки с кривой ухмылкой. Чувствуя зарождающуюся перепалку, я вновь посмотрела на Курха.

— Сделай, как он говорит.

Курх нехотя выпустил мою руку и пошел к печке. Аки подхватил пустые ведра и вновь скрылся за порогом.

Низкую баню наполнил пар с приятным цветочным запахом. Курх приподнял меня за плечи и поднес к губам чашку. Я глотала, стуча зубами о глиняный край.

Следующие схватки оказались особенно долгими, но после настоя Айни терпеть их оказалось значительно легче. Курх скептически хмыкнул, но на его лице отразилось настоящее облегчение при виде того, что травы подействовали.

Внезапно я ощутила, как подложенные на лавку полотенца пропитываются влагой. Я хотела было позвать Хранительницу, но та уже сама заметила это. Рука ее, скользнувшая мне под рубаху, была мокрой.

— Воды отошли. Все, вон отсюда, дальнейшее касается только женщин, — скомандовала она мужу. Курх молча кивнул и вышел из бани. Но до тех пор, пока за ним не закрылась тяжелая дверь, он ни на мгновение не сводил с меня взгляда.

*

Все, что было дальше, я помнила смутно. Словно бы вновь оказалась в тумане между мирами, лишь на краткие мгновенья выплывая из него в полумрак бани.

— Семь пальцев, — сказал кто-то, но я понятия не имела, что это должно значить.

— Дыши, милая, дыши, — Хранительница склонилась надо мной.

Незнакомая женщина, сидевшая на той же лавке, где прежде находился Курх, положила мне на лоб мокрую холодную тряпку. — Давай, еще немного и…

Дальнейшие слова я слышала как сквозь вату. От боли хотелось выть. Возможно, я и выла.

От настоя Айни, казалось, не было никакого толку. А если был, страшно представить, как бы я смогла обойтись без него, если сейчас мне было так плохо.

Рука Хранительницы во мне.

— Держу головку. Тужься, девочка.

Я старательно выполняла ее указания.

Больно!

— Давай, девочка, ты молодец. Уже почти.

Перед глазами все плыло. Свечи двоились. Вода, которой мне вытирали лоб, казалась горячей.

— Нож, — распорядилась Хранительница.

А потом я увидела ее. И маленького ребенка, пищащего у нее на руках.

— Это девочка, — сказала старая женщина.

Айни оказалась права.

Хранительница малышку мне на грудь, и дрожащими руками я прижала ее к себе. Женщины помогли распустить шнуровку, чтобы я могла в первый раз покормить дочь.

Я держала на груди новорожденную девочку, млея от невероятного, невыразимого счастья. Боль и усталость казались сейчас чем-то неважным. Моя дочка. Моя маленькая Весенняя девочка.

— Все хорошо, ты молодец, — успокаивающе сказала Хранительница. — Осталось совсем немного.

Я словно бы плыла, качаясь на волнах тумана. Пламя свечей плясало перед глазами. У сердца, совсем рядом, сопела моя малышка.

— Айрын, у нее кровь не останавливается! — донесся до меня встревоженный вскрик.

Тени, уже едва различимые, заметались по бане. Кто-то отнял от груди ребенка.

— Нет! — я протестующе потянулась вслед за дочерью, но руки не слушались, а язык распух, ворочался с трудом.

— Волчицу сюда, быстро, — распорядилась Хранительница. Но Айни и сама, видимо, почуяв кровь, одним прыжком влетела в баню.

— Айрын, осмотри Сирим, найди причину кровотечения, — бросила она с порога и тут же набросилась на женщин, жмущихся друг к дружке в изумлении и ужасе при виде говорящей волчицы. — Что стоите, глупые курицы! Нужен сбор, чтобы остановить кровь! Ну же!

Я едва удерживала себя от того, чтобы окончательно провалиться в беспамятство. Боль, чуть отступившая, когда мне показали мою малышку, вгрызлась в тело с новой силой. Сквозь слезы и туман я различила морду Айни, склонившуюся надо мной. В обеспокоенных глазах волчицы плясало пламя свечей.

— Держись, малышка, все будет хорошо. Мы тебе поможем.

— Д-д-д, — я не могла произнести ни слова.

— Твоя дочка в полном порядке, — заверила меня Айни. — Ты родила прекрасную здоровую девочку. Скоро мы вернем ее тебе. Ты только потерпи.

Волчица потерлась о мою щеку и тут же, отвернувшись, рыкнула на замешкавшихся женщин.

— Да где вы там возитесь? Отвара ей, и живо! Помогите, нужно, чтоб выпила все до капли.

Женщины, понукаемые Айни, поили меня, жгли пахучие травы, делали примочки. Волчица и Хранительница пытались остановить кровотечение. Но с каждым ударом сердца меня словно бы покидала жизнь.

— Я больше ничего не могу сделать, — Хранительница в отчаянии схватилась за голову перепачканными в моей крови руками. Мне показалось, что старая женщина плачет. Моя девочка на руках у жены Старейшины заходилась в крике.

Дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее вовсе одним махом сорвали с петель. Я повернула голову. Темная тень замерла на пороге.

— Курх, — из последних сил прошептала я.

В один миг он оказался возле меня. Обхватил руками, прижал к груди.

— Плесните отвар на камни! — выкрикнула Айни.

Баню заволокло густым белым паром. И я тонула в нем, растворялась, и все ощущения и звуки покидали меня.

— Только не уходи, — сказала я Курху. Я чувствовала, как растворяюсь в белесом тумане, и мне хотелось, чтобы последнее, что я запомню, были его теплые, жаркие руки.

А потом меня поглотил туман.

Я вновь стояла посреди серебристого ничто, и ветер, шквальный, яростный, трепал мои косы и подол испачканной родовой рубахи. Но я не ощущала ни рева бушующей стихии, ни боли, ни холода. Мне было удивительно спокойно и хорошо.

Сквозь пелену тумана передо мной проступил человеческий силуэт. Медленно он обретал плоть, становился четким. Я с удивлением узнала в стоящем мужчине Аки.

В сером, тяжелом плаще, с узловатым посохом, он выглядел непривычно серьёзно и внушительно. Вокруг него туман словно расступался. Ветер не колыхал полы его плаща, и все рядом с ним так и дышало безмятежностью, умиротворением.

Только вот сам дух кривился, словно от боли. Глаза его были печальны.

— Аки! — я сделала несколько шагов ему навстречу, но осеклась, увидев его предостерегающе выставленную вперёд руку. Дух покачал головой.

— Нет, малышка. Ещё не время.

— Что это значит? — непонимающе спросила я.

— Ты умираешь. Поэтому я здесь, — ответил Волчий Пастырь, и голос его дрогнул.

Я огляделась, испуганная и взволнованная, но ничего не было вокруг, только туман и ветер, безмолвные, неощутимые. И Аки. Такой знакомый, привычный, почти родной. Аки, гладивший меня по голове и варивший целебные отвары, спасший меня, давший приют и покой. Сейчас он был единственным, что стояло между мной и всепоглощающей пустотой вокруг.

Против воли я сделала шаг.

— Подумай о дочери, малышка. Подумай о Весне, о людях. Подумай о Курхе. Кто знает, что ещё учудит этот болван, если тебя не будет рядом?

По моему лицу текли слёзы, но я не в силах была противиться тому зову, что тянул меня вперёд.

— Прошу тебя, малышка, остановись!

Внезапно Аки перевёл взгляд на что-то за моей спиной. Я обернулась и различила среди клубов тумана тёмное пятно и едва слышное хлопание крыльев.

Чёрная птица упрямо летела ко мне. Ветер рвал её перья, бросал пригоршни снега, но птица не оставляла попыток приблизиться хоть на шаг.

— Курх?

С трудом преодолевая сопротивление ветра, птица опустилась ниже и обернулась. Зимний дух, мой муж стоял в нескольких шагах от меня. Ветер бил и терзал его тело, плащ за спиной духа развевался как чёрные крылья, но Курх держался ровно, словно не замечая буйства стихии. Глаза его неотрывно смотрели на меня. Он что-то кричал, но ветер, злой и беспощадный, уносил его слова прочь.

Почему он не подходит ко мне? Почему я не слышу ни звука?

Я вновь обернулась к Аки. Волчий Пастырь был спокоен и печален.

— Ты сама не пускаешь его, малышка.

На Курха было жалко смотреть. Казалось, он держался из последних сил, его била крупная дрожь, глаза и лицо раскраснелись от ветра и слез. Снег резал его кожу, оставляя кровоточащие борозды. Но он все кричал и кричал, словно не понимая, что я не могу его услышать. Отказываясь понимать.

"Почему, Курх, — хотелось спросить мне. — Зачем ты здесь, почему вернулся после стольких лун, для чего пытаешься спасти? Для чего нужна тебе я, постылая, нелюбимая жена, нежеланный ребенок?"

— Он чувствует свою вину. И не перенесет, если потеряет ещё и тебя, — услышала я голос Аки. — и тогда Зима станет не долгой, а бесконечной.

Я смахнула со щек соленые капли.

Курх смотрел на меня с отчаянием и мольбой.

Внезапно стало тихо. Ветер, снег — все исчезло в одно мгновение. Аки, я и Курх замерли посреди серебристого тумана.

— Курх, — тихо сказала я, но в этой оглушительной пустоте слова прозвучали как удары гонга. — Назови хоть одну причину, почему я должна вернуться.

— Я люблю тебя, — так же тихо ответил он.

Ветер молчал, всего на одно мгновение умерив свой пыл после этих слов. Но Курху хватило этого мига, чтобы преодолеть разделявшее нас расстояние и сжать меня в объятиях.

— Никуда больше не отпущу, Сирим, девочка моя, вернись со мной, я люблю тебя, ты так нужна мне, — торопливо шептал он, покрывая моё лицо поцелуями. Я чувствовала жар его тела и, согретая этим теплом, вновь начала проваливаться в пустоту.

— Вот и хорошо, вот и славно, — в голосе Аки слышалось облегчение. Мы ждем тебя на той стороне, малышка.

Приоткрыв глаза, я увидела над собой знакомый низкий свод бани. Запах ароматного пара окутывал, щекотал ноздри. Курх, баюкавший на коленях мою голову, с облегчением вьдохнул, поняв, что я, наконец, очнулась.

— Ну вот и все, девочка моя, вот и все. Самое худшее позади.

Моих безвольных пальцев коснулась мягкая шерсть Айни. Волчица

ласково потерлась о ладонь. Хранительница, державшая мою дочку, завернутую в расшитые одеяльца, тоже подошла ближе, показывая мне ребенка. Я так хотела протянуть к ней руки, но сил едва хватало на слабую улыбку.

— Когда ты снова проснешься, вы уже будете вместе, — пообещала Хранительница.

— Отдыхай, малышка. Дальше мы справимся сами.

— Я никуда не уйду, — ровно сказал Курх, но в его голосе звенела сталь. Курх взял у одной из женщин чашку и, аккуратно приподняв меня, помог

мне выпить горячий отвар. Внутри тотчас же разлилось блаженное тепло.

— Не уйдешь, не уйдешь, — фыркнула Хранительница. — Дождись, пока сонные травы подействуют, а потом закутаем ее и перенесем в дом.

*

Я медленно выплывала из забытья. Вокруг было тихо, сквозь сомкнутые веки я не различала ни единого огонька. Голова и тело казались неподъемными, неповоротливыми, словно неведомая тяжесть придавливала меня к скамье. Я поняла, что лежу, укрытая почти до самого носа оленьими шкурами, в доме Хранительницы. А значит, где-то рядом в колыбельке спит моя малышка, а Курх, Аки, Айни и сама Айрын тоже должны быть неподалеку.

Успокоенная, я хотела было снова уснуть, но сон все не приходил.

Открылась и закрылась дверь, впустив в дом предрассветную прохладу. Скрипнула половица. Чья-то темная тень приблизилась ко мне и присела на краешек лавки. Я ощутила знакомое тепло скользнувшей под шкуры ладони, сжавшей мои пальцы.

Курх.

Его вздох, горький и усталый, чуть шевельнул волоски на лбу. Мне не нужно было открывать глаз, чтобы почувствовать, что он вглядывается в мое лицо.

— Девочка моя…

Я замерла, боясь даже шевельнуться. Казалась, эта хрупкая близость, столь нужная мне сейчас, после долгих одиноких лун, может разрушиться от малейшего движения.

— Как же ты напугала меня, девочка моя. Я думал, что, едва отыскав, снова потеряю тебя. На этот раз уже навсегда.

Курх замолчал, словно бы подбирая слова.

— Когда я вернулся семь лун назад, когда вошел в наш дом, когда нашел его пустым и брошенным, со следами крови на половицах… Я подумал, что тебя больше нет среди живых. Решил, что боги забрали тебя у меня. Украли. Похитили. Снова наказали меня, снова ранили. Иногда мне кажется, что боги только этого от меня и хотят — страданий, снова и снова. Я не чувствовал тебя, не видел среди живых… пока ты сама не явилась ко мне в видении. И страшно представить, что случилось бы, если бы я не успел. Если бы я не нашел тебя здесь. Если бы я позволил тебе уйти…

Я помнила все. Ветер, туман, Волчьего Пастыря, говорящего, что мое время еще не пришло. И, конечно, его, Курха, сумевшего позвать меня обратно.

Дух Зимы невесело усмехнулся.

— Люди. Какие же вы хрупкие. Как коротка ваша жизнь, как быстро вы сгораете, оставляя в сердце вечную незаживающую рану. И мне не хватает, всякий раз не хватает льда, чтобы починить прореху. Потому что как я ни стараюсь, все равно приходит Весна, и лед тает, сердце тает, и все повторяется заново.

Курх вынул из-под шкур мою руку и прикоснулся губами к пальцам. Раз, другой, третий.

— Почему это снова случилось со мной, Сирим? — горько сказал Курх. Его дыхание обжигало кожу. — Любовь моя, моя славная Зимняя девочка. Как мне жить, зная, что придет день, когда ты оставишь меня? И я вновь положу на погребальный костер сердце, и оно сгорит дотла вместе с тобой. А потом боги, безжалостные, жестокие боги вновь соберут меня по частям и бросят к моим ногам новую Зимнюю Невесту. Снова. Снова, снова, снова…

Мое тело было слишком измучено, слишком устало, слишком одурманено целебными отварами, чтобы плакать. Но как же хотелось разреветься за нас обоих, сжавшись в комочек, скрывшись от несправедливости мира, где боги избрали смертных женщин в жены бессмертному духу. Мне было жаль Курха, но еще жальче себя, потому что он был нужен мне — живой, горячий, близкий — здесь и сейчас, но на дне его глаз всегда таилась неизменная скорбь, вечное ожидание, сполохи множества погребальных костров.

Лишь сейчас я со всей ясностью осознала это.

Курх вздохнул.

— Ох, Сирим, девочка моя, я так хотел не влюбляться в тебя. Скрыть сердце за ледяной броней, думая лишь о том, что твой срок пройдет, и я снова останусь один, проклятый богами. Может, так было бы легче. Не так больно терять. Но… но разве можно было тебя не полюбить? Твою улыбку, такую яркую, такую нежную, когда ты наблюдаешь за мной во дворе, восторженный блеск в твоих глазах при виде каждой Весенней приметы, твои ловкие и нежные пальцы, твой храбрый нрав и любящее сердце, где хватает места и сироте-щенку, и большому угрюмому ворону. И тот взгляд, каким ты смотришь на меня, когда лежишь подо мной, обнаженная, раскрасневшаяся, дышащая часто и сладко. Будто в целом мире нет никого, кроме нас. Будто это навсегда. Будто это возможно — быть счастливыми…

Я не знала, что и думать. В голове была непривычная, звенящая пустота. Каждое слово Курха отдавалось в сердце щемящей болью. Что я могла сделать для него, бессмертного духа, если моя вечность — не более чем миг?

«Ох, Айни, как же тебе удается довольствоваться теми недолгими лунами, что разделит с тобой Аки? И как же ты, насмешливый Волчий Пастырь, раз за разом провожаешь своих волчиц в их последнюю охоту?»

— Прости меня, девочка моя. Прости за мою холодность, прости за это… И просто знай, душой знай, что я люблю тебя, — в голосе Курха слышалась такая тоска, будто перед его глазами я все еще стояла посреди тумана между мирами. — Я сделаю все, что в моих силах. Дойду до богов и обратно, если это поможет мне никогда не разлучаться с тобой. Только прошу, если я сумею… пока я не найду решения… не оставляй меня одного. Живи.

Он погладил мою ладонь и вновь опустил руку на шкуры. Завозилась малышка, и Курх бесшумно встал, чтобы поправить ей одеяльце. Дочка притихла, засопела размеренно. Я вслушивалась в тишину, гадая, вернется ли Курх, но духа в доме уже не было.

Все вокруг вновь погрузилось в сон.

*

Первым, что ворвалось в мое сознание, опустошенное ночными откровениями Курха, был громкий требовательный крик. Я распахнула глаза. Тело все еще было вялым и слушалось с трудом, но чувствовала себя я уже гораздо лучше.

— Тихо, тихо, милая, — послышалось воркование старой Хранительницы. — Мамочка очнулась, поэтому сейчас мы с тобой пойдем к ней.

Хранительница помогла мне приложить девочку к груди и села рядом. Аккуратно придерживая малышку, я с лёгким беспокойством оглядывала дом.

Курха нигде не было.

— Не волнуйся, — добродушно усмехнулась Хранительница, поймав мой взгляд. — Он здесь и скоро вернётся.

Я одновременно ждала и страшилась встречи с мужем. Ни разу с нашего расставания и встречи перед самыми родами мы не оставались одни, не имели возможности поговорить. И все то, что мне удалось нечаянно подслушать прошлой ночью, никак не добавляло мне уверенности.

Многое прояснилось. После слов Курха обида за то, что он не искал меня, прошла, оставив лишь горечь и сожаление.

И хотя одна половина меня отчаянно жаждала извинений и объяснений, другая понимала, что вряд ли Курх решится на большее, чем излить свою душу, будучи уверенным, что я не услышу.

Дверь открылась, и на пороге возникла высокая фигура духа-Ворона. Я вглядывалась в его лицо, пытаясь заметить хоть что-нибудь: радость вновь видеть меня среди живых, гордость отцовства, смятение, раскаяние, отголоски боли его живого горячего сердца, что так явственно слышались в его словах. Но ничего не было. Передо мной стоял бесстрастный бессмертный дух, и его будто бы и не трогали ни я, ни его дочери, крохотная малышка у моей груди и старая женщина, поддерживающая меня за плечи.

Где тот мужчина, кто с такой нежностью целовал мои пальцы и называл своей девочкой?

Как бы мне ни хотелось отнестись к мужу с новообретенным пониманием, обида больно кольнула в груди.

Айрын нехорошо сощурилась.

— Я смотрю, Зима за Зимой проходит, а ты все тот же, дух-Ворон.

Курх не ответил на ее слова, лишь раздраженно поджал губы.

— Сирим, — сказал он. — Я хочу забрать тебя домой. Когда мы сможем отправиться?

Я открыла было рот, но Хранительница опередила меня.

— Уж точно не сейчас, — резко ответила она.

— Это не тебе решать, Айрын.

— И не тебе. Не суди о том, в чем ничего не смыслишь, Ворон, — одернула его Хранительница. — Сирим останется здесь, пока не встанет на ноги и не будет в состоянии сама управляться с ребенком. А до тех пор ей будет лучше среди тех, кто может оказать ей помощь, когда она в ней нуждается.

Курх вздрогнул. В ставни ударил резкий порыв ветра.

Я почувствовала, что сейчас будет буря.

— Айрын, — сказала я спокойно, но настойчиво, — вы не могли бы найти волков и попросить их сделать немного отвара против болей?

Хранительница посмотрела на меня внимательно и строго.

— Только не делай поспешных решений, девочка, — сказала она, поднимаясь.

Когда за Хранительницей захлопнулась дверь, Курх сел рядом со мной, вопросительно заглянул в глаза.

— Как ты? — спросил он.

Мне хотелось кричать, сказать ему, что я все знаю, все слышала, что понимаю и разделяю его чувства, его стремления, что нет нужды в холодности и притворстве. Но я чувствовала, осознавала с кристальной ясностью, что мой порыв только оттолкнет его, не позволит вновь протянуть хрупкий мостик доверия между нами.

Я отвела глаза и чуть улыбнулась, разглядывая черные завитки волос на лбу дочери.

— Мне уже лучше. Но, — я постаралась, чтобы мои слова звучали как можно более мягко, — Курх, Хранительница права. Я еще не готова вернуться.

Сказала — и тут же поняла, как ошиблась. Курх дернулся как от удара, отстранился от меня и весь словно заледенел.

— Вот как, значит.

Сердце сжалось от того, сколько разочарования и грусти было в его словах. Неужели он действительно думал, что я могу не захотеть вернуться?

Я прислонилась щекой к плечу мужа — единственный способ прикоснуться, не выпуская из рук мирно сопящую девочку. Несколько мгновений Курх медлил, но потом все же осторожно обнял меня, привлекая ближе.

— Больше всего на свете я бы хотела сейчас снова оказаться в нашем доме. С тобой и малышкой, — сказала я тихо. И почувствовала, как расслабляются его напряженные плечи. — Но сперва мне действительно надо немного окрепнуть. Айрын и Айни хотят понаблюдать, как проходит восстановление. И к тому же, осталось всего несколько дней до полной луны, и мы сможем провести здесь обряд имянаречения. Хорошо?

— Хорошо, — в голосе Курха слышалось едва заметное облегчение. — Я все подготовлю. А потом мы отправимся домой.

— Домой, — эхом откликнулась я, и это слово звучало в сердце радостной музыкой.

Пребывание в серединном мире, казалось, тяготило Курха. Дух-ворон никогда не был особенно открытым и общительным, но в доме Хранительницы, где вокруг меня с самого рождения ребенка постоянно суетились то Айрын, то Айни, то мать с сестрами, он словно бы совершенно отстранился и замкнулся в себе. С волками, иногда навещавшими меня, он почти не сталкивался, надолго пропадая в верхнем мире, и я искренне полагала, что сейчас это к лучшему. Но вот его молчаливое противостояние с Айрын было бесконечным, непонятным и, честно сказать, утомительным.

Когда дух отсутствовал, старая женщина только фыркала, если замечала, как я поглядываю на дверь, гадая, когда Курх вернётся. Стоило же ему оказаться в доме, как Айрын принималась с усиленной заботой хлопотать вокруг меня и малышки. "Смотри, — словно бы говорил ее взгляд, — вот как должно обращаться с женой и дочерью". Само собой, Курха это бесило. Он хмурился, стискивал зубы и старался как можно быстрее покинуть негостеприимный дом старшей дочери. Но даже в те редкие моменты, когда мы оставались одни, он все больше молчал и избегал всякого общения с новорожденной малышкой.

Все будто бы ждали от него чего-то. Публичного раскаяния, сильных чувств. Возможно, этого хотела бы и я, не будь той ночи, когда я невольно услышала настоящего Курха, слова, идущие от сердца. И, помня о них, я не желала большего. Не сейчас. У нас еще будет время для разговоров.

В конце концов, после очередного многозначительного хмыканья Айрын, когда за Курхом захлопнулась дверь, я приняла решение. Этим же вечером я объявила, что буду очень благодарна, если Курх займется подготовкой дома к нашему с малышкой приезду и употребит на это все имеющиеся, — я подчеркнула это особо, — у него силы. Незаметно для Айни с Айрын я чуть сжала под столом руку мужа и поймала его ответную благодарную улыбку.

По крайней мере, лучше так, чем ощущать постоянное напряжение между обитателями дома.

*

— Только не тешь себя иллюзиями, что Курх любит детей. Это не так, — шепотом сказала Хранительница. Малышка на моих руках засыпала, и я очень надеялась получить немного отдыха до следующего кормления. Слова старой женщины, резкие и злые, застали меня врасплох. — Я говорю тебе это сейчас, чтобы ты избежала разочарования, когда все поймешь сама. Мне достаточно и тех слез, что выплакала моя мама.

— Айрын, — начала я успокаивающе, глядя в сердитые глаза, обрамленные сеткой морщин, — почему вы считаете…

— А разве это не очевидно? — женщина горько поджала губы, совсем так же, как это обычно делал Курх.

Мне сложно было что-либо возразить.

— А вашу маму? — тихо спросила я. — Ее он любил?

— Да. Ее да, — Айрын вздохнула и на несколько мгновений, казалось, погрузилась в воспоминания. — Говорят, тогда была хорошая Весна. Не такая переменчивая, как твоя, но и не такая яркая. Хорошая Весна, теплое Лето. Когда… когда пришла новая Долгая Зима, мне было немногим меньше, чем тебе. Я и сестра тогда еще жили в Верхнем доме. В первый же день Ворон передал нас прошлой Хранительнице рода Нерок. И больше мы его не видели. Я знала некоторых сестер и братьев, но не слышала от них других историй.

Она замолчала, и я не нашла, что сказать ей в ответ. Тягостная тишина окружала нас, давила. Хранительница привлекла меня к себе, погладила по голове.

— Ох, Сирим, девочка, мне жаль, но таковы законы этого мира. Такова участь Зимних жен.

Я подумала о пламени погребальных костров, о боли в голосе Курха той памятной ночью.

— Почему духу назначена Жена среди людей? — осторожно спросила я. — Неужели нет возможности… ну, вы знаете…

— Ты думаешь, Курх никогда не пытался найти способ даровать своей жене бессмертие? — спросила Хранительница. — Думаешь, не желал этого для моей матери, для десятков других Жен до нее и после? Любой готов дойти до богов и вернуться обратно, если только это поможет не разлучаться с тем, кого любишь. Но боги глухи к нашим мольбам, девочка.

— Он сумел сделать хоть что-то? — глупый, бессмысленный вопрос помимо воли сорвался с языка, заставляя мучительно покраснеть. Вот она я, смертная жена, живое доказательство того, что ни одна предьдущая попытка не была удачной.

Хранительница вздохнула.

— Мне жаль, милая, но таковы законы богов, — вновь повторила она. — Курх бессмертен. Мы, его дети, старимся медленно, успевая увидеть не одну Долгую Зиму. Но Зимние жены и все те, кто был нашими избранниками на земном пути, не проживали дольше отведенного им срока. Как бы нам этого ни хотелось.

Я знала. Но, глядя на засыпающую дочку, понимала, что не готова с этим смириться.

*

— Плевать на закон, — сказал когда-то Аки.

Сейчас я как никогда готова была с этим согласиться.

Я чувствовала внутри смесь решимости и отчаяния. Я то переполнялась странной решимости, глядя на безмятежное личико спящей дочери и обещая ей, что мамочка не буцдет плакать, она будет сильной и сумеет, найдет способ никогда не покидать свою малышку и ее отца, то впадала в глубокое отчаяние, вспоминая слова Хранительницы, одинокие луны, холодность Курха. Не знаю, что изматывало меня больше: бесконечные кормления, упражнения, купания, укачивания и короткая беспокойная дремота, перемежающаяся с приемом целебных и укрепляющих отваров, которые готовили Айни и Хранительница, или мысли, беспрерывно крутившиеся в голове.

В один из таких невеселых моментов и застал меня Аки.

Я мерила шагами крыльцо, безуспешно пыталась укачать малышку. Девочка раскраснелась, заливаясь плачем, а я, совершенно растерянная и измученная, могла лишь беспомощно прижимать ее к себе и шептать что-то успокаивающее. Айрын, как назло, не было рядом. Мне казалось, еще немного, и я попросту позорно разревусь вместе с дочерью.

— Тише, тише, маленькая жена. Все хорошо, — Аки, появившийся как всегда неожиданно, осторожно взял у меня заходящуюся в крике девочку. — Сейчас дядя Аки вам поможет.

Волчий Пастырь опустился на скамью и несколько мгновений пристально вглядывался в личико малышки. Кивнув своим мыслям, он погладил животик девочки, и — чудо! — плач постепенно начал затихать.

Я села рядом, во все глаза наблюдая и запоминая нехитрые движения.

— Что, малышка, тяжело привыкнуть к этому миру? — с усмешкой спросил Аки у девочки, когда она немного успокоилась. — Ничего, скоро твой животик научится все делать сам.

— Как тебе это удалось? — восхищенно спросила я.

Аки фыркнул.

— Можешь считать это волчьим чутьем. Мой нюх, слух и зрение куда лучше человеческих.

Я с трудом подавила завистливый вздох.

— В такие моменты мне кажется, что я никогда этому не научусь, — пожаловалась я духу.

— Научишься. Если хочешь, попроси Айни навещать тебя в верхнем мире. Она разбирается в малышах куда лучше меня.

Предложение было более чем заманчиво. Осталось только выяснить, что по этому поводу думает Курх. И еще…

— Айни способна сама переходить в верхний мир? — признаться, я и предположить не могла, что такое возможно.

— Только с моей помощью, — тут же ответил Аки. — Она все-таки обыкновенная волчица.

«А я обыкновенный человек».

От Аки не укрылась мгновенная перемена моего настроения.

— Тебя что-то тревожит, маленькая жена?

Я не видела смысла скрывать. К тому же Аки, знакомый, близкий, также был бессмертным духом. Он мог понять.

— Аки… ты знаешь хоть что-нибудь о том, может ли человек…

— Не продолжай, — оборвал меня дух. — Я знаю, о чем ты хочешь спросить, и не стану давать поспешных ответов. Одно могу сказать, малышка, ни один человек не выживал в тумане между мирами.

Я вспомнила, как чуть было не ушла за Волчьим Пастырем в небытие, влекомая обещанием покоя. И тот, другой раз, когда волк гнал меня сквозь серебристый туман.

— Но оба раза… ты же был со мной!

— Не все время, Сирим, не все время.

Аки задумчиво посмотрел вдаль на плещущееся море и темные после недавнего дождя зеленые предгорья.

— Ты убежала слишком далеко, и ненадолго я потерял тебя из виду.

— Тогда меня нашел Курх, — я смутно помнила, что тогда случилось.

Но Волчий Пастырь только покачал головой.

— Я провожал много человеческих душ в нижний мир. Достаточно лишь нескольких мгновений в тумане между мирами, чтобы душа человека навсегда потеряла путь в свое тело. А ты возвращалась дважды. Так что, малышка, я мало чего знаю о бессмертии, но такой цепкой души, как твоя, я не встречал уже очень давно. Подумай об этом.

*

Что-то неуловимо менялось вокруг. Северный ветер, сильный, злой и холодный, приносящий с собой тяжелые снежные облака, сменился легким бризом, и рыбачьи лодки заполнили бухту, расцветив море яркими пятнами парусов. День выдался прохладным, и по земле, прогретой редкими солнечными лучами, стелился тонким покрывалом туман.

Все близкие мне люди собрались у тотемного столба рода Нерок. Мать, отец, Аки, Айни и Хранительница полукругом стояли на вершине холма, навевая воспоминания о давней церемонии моего замужества. Только теперь не я, а моя маленькая дочка должна будет предстать перед богами.

Получить имя и благословение, войти в род.

Я прижималась к мужу, кутаясь в теплую шаль. Курх, как глава рода, держал на руках дочку, наверное, впервые со дня ее рождения. По сравнению с высоким широкоплечим Вороном она казалась совсем крошкой, наша славная малышка. Девочка, словно осознавая важность момента, притихла.

Хранительница выступила вперед.

— Перед лицом богов и людей…

Я не вслушивалась в слова, и без того зная их наизусть. Украдкой я смотрела на Курха, на его серьезное и торжественное лицо, на то, как он бережно и немного боязливо прижимает к себе сверток с новорожденной девочкой. Сердце сжималось болезненно и сладко при виде двух самых дорогих для меня в этом мире людей.

Здесь и сейчас, у тотемного столба, где граница между мирами тоньше всего, я давала себе обещание, что во что бы то ни стало отыщу способ не покидать тех, кого люблю. Чувства переполняли все мое существо, и мне казалось, что это знак, знак того, что боги слышат меня, что искания мои будут не напрасны.

Налетевший порыв ветра заставил меня вздрогнуть, и Курх, перехватив девочку одной рукой, второй привлек меня ближе к себе, укрывая черным плащом.

Хранительница завершила свою часть ритуала и замолчала, подавая знак Курху.

Казалось, будто все вокруг замерло, застыло в ожидании.

Я знала, что я первая из Зимних Жен, кто попросил Курха провести обряд имянаречения для ребенка. И я была благодарна, что он согласился. Это давало мне надежду, что слова Хранительницы не оправдают себя, и, приняв девочку в свой род, Курх однажды впустит ее и в свое сердце.

— Перед лицом богов и людей я, Курх-Ворон, дух Зимы, принимаю в свой род эту девочку и нарекаю ее, — он остановился на мгновение, посмотрел мне в глаза. И в его взгляде я видела отражение своих чувств. — Я нарекаю ее Лита.