Глава 22

— Бывшая девушка Германа! — Восклицает Софи. — Поверить не могу, что она приехала! Ты только не подумай, дорогая. У них никогда ничего серьезного не было. Встречались всего-то, наверное, полгода… Хотя для Германа, я имею в виду раньше, теперь мой племянник другой человек, — смущенно поправляется Софи. — Так вот если взять прошлое для него это достаточно долгое время отношений. Он обычно вообще ни с кем подолгу не встречается. Но Илона — ужасная липучка и он просто не мог от неё отделаться, вот и встречался, думаю, по инерции.

Судя по тону и рассказу — Софи не поклонница Илоны, даже скорее наоборот.

— Интересно зачем она приехала, — стараюсь говорить спокойным равнодушному тоном. Понимаю, что это может выглядеть подозрительно — таким тоном невесты не разговаривают. Думаю, Софи ожидает более бурной реакции — нервозность, ревность… Но не могу сейчас играть на публику. Внутри все сжимается в тугой узел. Мне почему-то ужасно больно и обидно, от того что Герман так поступил со мной… Но ведь это глупо! Я не настоящая невеста и не имею права обижаться. Даже если Громов вдруг решит помириться с бывшей — меня это не касается.

— Понятия не имею зачем она здесь, — продолжает причитать Софи. — Я точно знаю, что они с Германом расстались несколько месяцев назад. Честное слово, он вздохнул после этого с облегчением. Илона его ужасно доставала, просто житья не давала ревностью и назойливостью. Постоянно какие-то внезапные визиты на работу, звонки, проверки. Потом, когда расстались — подкарауливала в ресторанах где он с деловыми партнерами обедал.

— Не похоже, что Герман от неё устал. Целый день сегодня с ней провел, — не могу не вставить шпильку.

— Вот я и переживаю, дорогая! Может Илона опять что-то придумала и пошла в наступление? Она ужасно хитрая баба. А ты — не такая, это сразу видно. Не из тех, кто будет за свое зубами и когтями драться. Ты слишком самодостаточная и гордая. Я ведь тоже такая, поэтому знаю… Ты просто отойдешь в сторону. Но это неправильно, Эми! Надо бороться за свою любовь, и знай, я всегда тебе помогу, буду на твоей стороне.

— Огромное вам спасибо, София. Я очень тронута правда, — обнимаю женщину. Мне очень тепло на душе от ее слов, но в то же время я испытываю муки совести. Софи идеализирует меня, а по сути — я сама та еще обманщица. И от этого горько на душе. — Но знаете, мне кажется Герман сам должен решить, без всяких подсказок, что ему нужно в этой жизни. Я не буду давить на него, не буду участвовать в гонке за его сердце.

— Это очень благородно, дорогая. Я восхищаюсь тобой! Я поговорю сегодня с племянником, отчитаю как следует за такое беспардонное поведение. Как это так, на глазах у своей невесты позволяет этой… мымре! Облизывать себя, жаться к себе, на глазах у невесты. Это неправильно и некрасиво.

Тут с Софи не поспоришь, поступок Громова отвратителен. И слово «мымра» подобрано в точку. Еще больше проникаюсь к этой женщине симпатией. Как жаль, что у нас все не по-настоящему, и нам не стать родственницами…

— Но знаешь, — добавляет Софи, и при этом ее лицо озаряет улыбка. — Зато когда танцевала с другим, Герман ого-го как психанул! Мы с твоей бабушкой наблюдали за танцполом и просто млели от сцены… Были просто в восторге! Вот правда, как в кино! Как Герман оторвал тебя от мужчины, нагло положившего руки на твой зад! Поднял в воздух, закружил в танце… Эх, как тут не вспомнить годы молодые, — мечтательно закатывает глаза тетушка, а я краснею.

Отлично! Теперь еще сложнее будет объяснить родственницам про фикцию. Интересно, до какого момента бабуля и Софи за нами наблюдали? Видели ли, как мы потом препирались, и как Герман утащил меня поговорить с танцпола?

— Знаешь мой племянник терпеть не может проявлять чувства, а с тобой он совершенно другим становится. Я таю от счастья, когда вижу вас вместе. Таких страстных, влюбленных… Вы потрясающе красивая пара, — продолжает витать в розовых облаках тетушка.

Мне безумно стыдно слушать эти слова, лишний раз напоминающие о том, что мы обманываем эту милую женщину, играем перед ней спектакль, который закончится пшиком. У меня снова начинает кружится голова, бормочу в ответ, что мне надо найти свою помощницу, чтобы решить кое-какие организационные вопросы, и поспешно отхожу от Софи. На самом деле мне просто необходимо побыть одной, понимаю, что иначе сорвусь, что маска слетит и я во всем признаюсь.

* * *

Выхожу на улицу, с наслаждением вдыхаю свежий воздух, и становится чуть легче. Что мне будет, если сбегу с вечера? Гости накормлены, напоены, танцевать возможно будут до утра. Я ж не нянька им. Вечер удался, все намеченные контракты подписаны. До дома всего пара кварталов…

Пожалуй, уйду по-английски. Пройдусь пешком лягу спать пораньше.

Почти дойдя до дома, замечаю, что кто-то идёт за мной. Сначала это просто ощущение, потом начинаю различать шаги… Они не отстают и меня это пугает. У нас спокойный тихий городок, криминальные сводки всегда тишь гладь, но кто знает, маньяки всегда появляются неожиданно…

Мне становится не по себе, ускоряю шаг, почти бегу. Решаю, что до дома не пойду. Галерея на полквартала ближе, на ходу готовлю ключ, отпираю, влетаю внутрь как фурия, и захлопываю за собой дверь.

Сердце стучит как бешеное. Едва успеваю отдышаться, как слышу, что в замке поворачивается ключ! Всхлипываю от страха хватаю вазу со столика, низкую и круглую, в которой раз в несколько дней меняю цветы… Вода, конечно выплескивается на платье, но закусив губы не издаю ни звука. Свет включить я не успела, и сейчас этому рада… В полумраке, помещение чуть освещается через окна светом от фонаря, я уж точно ориентируюсь тут лучше грабителя и в этом мое небольшое преимущество. Смотрю не моргая на дверь, которая приоткрывается. Прижимаю к себе вазу. Обычно в кино герой стоит возле двери и бьет проникающего внутрь вора, сразу и по голове… Я же стою в паре метров. Разве что кинуть в эту сволочь вазой. Но докину ли?

Я почти прицелилась и готова метнуть вазу в паразита, а потом надо бежать в самый конец галереи — там есть подсобка с крепкой дверью и замком. Но что потом?

Все это мелькает в голове, и тут грабитель говорит низким голосом.

— Тебе от меня не убежать, Эми.

И я понимаю, что это Злодей! При его приближении узнаю знакомые очертания крупной фигуры, и голос ни с кем не спутать. Чудом не роняю вазу, наклоняюсь и ставлю ее на пол. Ноги все еще дрожат.

— Что за дурацкие игры? Я с ума чуть не сошла от страха! — почти кричу возмущенно и почему-то начинаю пятиться назад. Громов наступает, а мне не по себе что оказались тут вдвоем в темной галерее.

— Не надо ходить по ночам одной, тогда и бояться будет нечего, — хмуро отвечает Герман.

— Я уж как-нибудь сама решу, где мне ходить, и как, — не удерживаюсь от язвительного ответа. — А вот чего вы Илону свою оставили? Или она на крылечке ждет? — добавляю ехидно.

— Эми, я не хочу препираться, но мне нравится, что ты ревнуешь меня.

— Это не ревность, не надейтесь! Это возмущение! Сами заварили спектакль, заставили играть роль, а теперь унижаете меня! Любая на моем месте разозлилась.

— Прекрати меня на вы называть, это ужасно раздражает, — рычит в ответ Громов.

Он медленно подходит ко мне, встает напротив, но не делает ни малейшей попытки прикоснуться, и от этого почему-то меня еще сильнее охватывает злость. Он словно пытается показать мне, что тяготится нашим договором… Но по какой-то причине не хочет его прекращать. Хотя понятно по какой — жалеет и щадит чувства тети.

— Когда ты наконец признаешь, что я волную тебя? — удивляет неожиданным вопросом.

— Никогда, потому что это неправда, — буркаю, состроив гримасу. Достал, честное слово! Как собака на сене! И главное, как ловко снова на меня тему перевел! И ни словечка про Илону.

— Иногда мне нравится, что ты такая упрямая. А иногда — это бесит.

У меня в голове проносится несколько дерзких ответов, но все отбрасываю. Буду пререкаться — ничем хорошим не закончится. Пусть скажет что хочет, зачем пришел, и свалит. И вообще, раз это не маньяк, мне тут делать нечего, домой надо…

— Я спать хочу, пойду, пожалуй, — пытаюсь проскользнуть мимо, но Злодей ловко ловит, и притягивает в свои объятия.

— Эми, ты меня с ума сводишь. И это не красивые слова, у меня реально от тебя скоро крыша потечет.

— Тогда определенно лучше держаться от меня подальше, — фыркаю и пытаюсь вырваться. — Отпусти пожалуйста. Говорю же, я — домой. А ты — к бывшей.

— Значит все-таки ревнуешь.

— Ага. Разве может хоть одна устоять перед тобой? Уверена, нет ни одной женщины, чье сердце не забилось бы быстрее, когда ты рядом, — стараюсь чтобы голос прозвучал как можно язвительнее.

— Хватит издеваться, — рявкает злодей. — Хватит, рыжая. Не наигралась еще? Решила все нервы мне вытрепать? Обычно это делают после свадьбы… но у тебя явно другой план.

На слове свадьба его голос понизился, приобрел особые, соблазняющие интонации.

— Какая еще свадьба, — хотела воскликнуть с возмущением, а вышел писк какой-то. Но я полна решимости не сдавать свой бастион из обиды и гнева. — Ты серьезно думаешь, что после того, как целый день обнимался с Илоной, я позволю…

— Да забудь ты уже про нее! — рычит Злодей. — У нее проблемы, и она приехала за помощью. На этом все. Я не возвращаюсь никогда, к бывшим. Если закрыл дверь, пути обратно нет. Поняла? Нет смысла ревновать, услышь уже, — говорит с сердитым вздохом. — У меня был тяжелый день, и я не в настроении играть в женские игры. И так нервы на пределе.

Герман ослабляет узел галстук и от этого движения, достойного рекламы какого-нибудь Порше, у меня пересыхает в горле.

— В мои обязанности не входит терпеть унижения! Ты что не понимаешь, что про нас теперь сплетничают? Что у меня рога и все такое! Думаешь, приятно?

— В твои обязанности не входит вести себя, как обиженная жена, если уж на то пошло, — замечает Громов.

— Я разрываю наш договор! — кричу в ответ, меня просто трясет от ярости. Обиженная? Боже мой, так вот какой он меня видит! Сам все спровоцировал и меня сделал крайней.

Нестерпимо хочется ему врезать. Залепить бы от души пощечину… Но мне с ним не справиться. Приближусь — хуже будет. Поэтому делаю пару шагов назад — даже в полумраке заметно, как вспыхивают глаза Германа. Я задела его? Рассердила? Тем что первой захотела все расторгнуть? Конечно, он этого не ожидал! Привык что ради денег люди вокруг него на все готовы. Но с меня правда хватит!

Едва не задыхаюсь, когда Громов резко бросается вперед, хватает меня за талию и притягивает к себе. Отбиваюсь, откидываю голову, но он хватает меня за подбородок и заставляет посмотреть себе в глаза.

Его зрачки чуть расширены, а лицо искажено злостью. Поневоле съеживаюсь от страха, вспомнив момент нашего знакомства. Кажется, я слишком увлеклась собственной бравадой, забыла, насколько опасен может быть Злодей в гневе.

Чувствую на своей щеке горячее дыхание, а потом Герман впивается в мой рот поцелуем, еще крепче прижимая к себе. Делаю слабые попытки высвободиться, но напрасно. Кажется, он весь отлит из стали… у меня нет сил сопротивляться ему… Его твердым и настойчивым губам. Его пальцы погружаются в мои волосы, перебирают их нежно, а губы становятся все более требовательными…

Наконец, он слегка отстраняется с нежностью глядя на меня сверху вниз, очерчивая указательным пальцем мои пылающие, припухшие от поцелуя губы.

Внезапно понимаю, что хочу нового поцелуя больше всего на свете. Все обиды исчезают, меня охватывает нестерпимая потребность в прикосновениях этого мужчины. Только этого, как бы он не злил меня, как-бы некрасиво не поступал.

Но у меня нет сил обдумывать эту мысль, потому что Герман снова начинает целовать меня, его рука ложится на мою шею, потом скользит ниже, сжимая груди. Он издает низкий рык.

— Ты взорвала мой мир, Эми, — хрипло шепчет Герман мне на ухо.

Особенно остро чувствую сейчас собственную хрупкость и беззащитность перед ним. Громов берет меня за руку, прикосновение обдает горячим жаром, кожу в этом месте словно покалывает. Притягивает к себе, погружая в свою силу, окружая теплом.

Через мгновение чувствую вибрацию. Мобильный. Затуманенный разум проясняется, и я пытаюсь вырваться из объятий Злодея. Но он сжимает меня сильнее. Одной рукой отключает телефон, швыряет его на высокий дубовый стол, стоящий неподалеку.

И вновь поворачивается ко мне. Руками жадно шарит по моему телу, касаясь спины, находит молнию на платье и тянет вниз. Оно послушно падает к ногам Злодея, а я начинаю трястись как осиновый лист. Почему мне так тревожно?

Он ведь не насильник, это я точно знаю. Как и то, что могу оттолкнуть, и Герман не станет меня принуждать.

Но понимаю, что оттолкнуть нет сил и всхлипываю. Я хочу его. Безумно, до головокружения. Хочу сама наброситься, впечатать в стену, содрать с него рубашку, чтобы насладиться видом мощной мускулистой груди…

Мы уже не раз касались друг друга. Но подобную оглушающую жажду чувствую впервые. Буквально не узнаю себя…

Герман не останавливается на достигнутом, его руки вновь шарят по моей спине, возятся с застежкой бюстгальтера и вот он тоже падает на пол…

Широкие ладони накрывают мои ноющие груди, большие пальцы проходятся по напряженным соскам, превращая их в острые пики. Замираю, устыдившись глубины своего желания.

Всхлипываю, потому что никогда еще мои соски не были так чувствительны. Каждое касание прошивает все тело сильнейшими зарядами наслаждения.

Мне даже наплевать насколько порочно сейчас выгляжу со стороны. Герман полностью одет, а на мне лишь трусики и чулки. И этот контраст тоже возбуждает. Не только меня. Я чувствую, что Громов тоже дрожит. Он горячий как печка. Наклоняется, вбирает левый сосок в рот, одновременно проходясь по моим ребрам руками, стискивая талию. Его руки скользят ниже, оглаживают и притягивают к себе мои бедра, давая ощутить насколько возбужден.

— Ты убиваешь меня, Эми, — признается хрипло. — Умираю как хочу прикасаться к тебе, чувствовать тебя…

От его слов по всему телу проходит горячая волна наслаждения. Быстрым движением Герман отстраняется от меня, начинает расстегивать рубашку. Все мое тело горит от потребности коснуться его обнаженной кожи. И я начинаю помогать ему неловкими руками, расстегиваю пуговицы, оторвав в спешке пару штук. Стаскиваю рубашку, провожу ладонями по мужским плечам, груди и животу. Руки сами тянутся к поясу брюк, но Герман перехватывает их.

У меня вырывается стон разочарования.

Смотрю не понимающе, изо рта вырывается робкое:

— Почему?

Вместо ответа, Герман подхватывает меня на руки, сажает на стол, стискивает ягодицы.

И снова начинает свою сладкую пытку, ласки, поцелуи, касания… Все на что я способна это в моменты особенно острого наслаждения выкрикивать его имя. Громов хватает мои запястья, заводит мои руки за спину, наклоняет голову и обхватывает губами стремящийся ему навстречу сосок. Ахаю и выгибаю спину. Герман еще долго лижет мои груди, как одержимый.

— Они стали чуть полнее, или мне кажется, — бормочет хрипло себе под нос.

А потом притягивает меня ближе, срывает трусики. Спускает штаны и входит в меня резко и быстро. Вскрикиваю и начинаю дрожать всем телом. Застонав от попытки сохранить контроль, обнимаю Германа за плечи, провожу по ним ногтями в порыве страсти, льну к нему все ближе. Его шумное дыхание и горячий взгляд темных глаз обжигают.

Тяжелыми толчками он проникает в меня, заставляя стиснуть зубы, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Жадные горячие губы перехватывают этот звук, накрывая мой рот, даря неистовый, жесткий, влажный поцелуй. Растворяюсь в касании этих губ, наслаждаюсь их неумолимой настойчивостью, языком, толкающимся в мой рот, в едином ритме с членом, таранящим меня все неистовее.

Заходы мощного тела все настойчивее и сильнее. Дрожу в укрытии сильных рук, захлебываюсь наслаждением.

Герман просовывает руку в месте соединения наших тел, и начинает ласкать меня, хотя я думала, что сильнее наслаждение испытать уже невозможно. Вскрикиваю вновь, жаркая истома становится все горячее, двигаю бедрами взад и вперед, навстречу мощному члену.

Эта близость — настоящая сладкая пытка, заставляющая терять разум.

Все тело буквально сотрясают волны отчаянной жажды.

Давление в глубине живота возрастает с каждым толчком. Я раскалилась настолько, что кажется, готова расплавиться. Перейти в другую форму существования… И все это сделал со мной Злодей… Единственный и любимый. В эту секунду именно слово «любимый» вспыхивает ярким неоном в моем обезумевшем разуме. И в следующее мгновение, когда невыносимое ощущение чувственного томления достигает вершины, тело прошивает судорога, и я взрываюсь, содрогаюсь в экстазе.