Глава 35

Риардан

Слова застревают в горле.

Я вижу кинжал в руках Хелены, который она выковыряла из земли и мир вокруг меня перестает существовать.

Этот черный, маслянистый камень. Эта уродливая, витиеватая резьба.

Я знаю этот кинжал.

Не этот конкретно, но такой же. Точно такой же лежал на полу в библиотеке нашего родового поместья, в луже крови моего отца.

Воспоминания, которые я годами сжигал, хоронил под тоннами льда и ярости, вырываются на волю.

Запах дыма. Бледное лицо матери. Безжизненные глаза отца. И этот кинжал, брошенный на ковер, как небрежно оставленная игрушка.

Ненависть.

Чистая, раскаленная, первобытная.

Она затапливает меня, сжигает изнутри. Мой дракон рвется наружу, ревет в моей черепной коробке, требуя одного — огня.

Сжечь! Сжечь это проклятое место дотла. Сжечь этот алтарь, этот кинжал, стереть саму память об этих тварях с лица земли.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей начинает проступать чешуя.

Но я не могу.

Разум, холодный и безжалостный, вцепляется в эту ярость, как в дикого зверя.

«Нет. Это — улика», — шепчет он.

Это — нить, ведущая к ним и которая может послужить мне в будущем. Я не могу ее уничтожить.

А потому, я силой заталкиваю дракона обратно, в глубины своей души, и от этого противоборства у меня темнеет в глазах.

Когда ярость отступает, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту, мой взгляд падает на Хелену.

Она наклонилась, отрывая полосу ткани от своего платья. Движение заставляет ворот сместиться, и утреннее солнце освещает ее нежную кожу, изящную линию ключицы, ложбинку, уходящую в тень под тканью.

И вся моя ненависть, вся моя ярость, вся моя боль — все это… исчезает. Словно по волшебству.

На смену им приходит другое воспоминание. Такое же древнее, такое же глубоко похороненное.

Наша брачная ночь.

Я помню, как она стояла вот так же, в свете луны, в белом шелковом платье. Помню, как мои пальцы расстегивали на ее спине бесконечный ряд жемчужных пуговиц. Помню аромат ее духов — лилии и что-то горькое, терпкое.

Помню, как ее черные, как смоль, волосы рассыпались по моим рукам.

Я ненавидел ее уже тогда.

Я презирал ее за ее ложь, за ее амбиции. Но ее красота, ее хрупкая, фарфоровая красота в ту ночь… она лишила меня дара речи.

Я смотрю на нее сейчас — перепачканную, растрепанную, с горящими от ярости и упрямства глазами — и чувствую отголосок того самого, давно забытого, запретного восхищения.

Как это возможно? Как я могу одновременно так сильно ее ненавидеть и… и чувствовать это?

Я стою, парализованный этой невозможной бурей внутри меня, и не понимаю абсолютно ничего.

Но единственное, что я понимаю наверняка — это то, что мне по-настоящему мучительно-больно осознавать, что все это было ложью.

Жалкой, ничтожной ложью.

Вся эта красота, вся эта показная нежность — все это было лишь ступенькой на ее пути к власти, к влиянию, к моему трону.

Мой взгляд скользит ниже, и я вижу как на нежной коже Хелены, там, где начинается ложбинка груди, темнеет узор моего клейма. Знак моей власти над ней, моего приговора.

И снова память, острая, как лезвие кинжала, пронзает меня.

Я снова стою у того костра. Чувствую жар пламени на своем лице. Слышу рев толпы. Вижу ее, бесчувственную, в моих руках, и помню, как моя собственная магия, обжигая мне пальцы, ложится на ее кожу, оставляя этот магический шрам.

В тот момент я чувствовал лишь праведный гнев.

Но сейчас, глядя на этот уродливый знак на ее хрупком теле, я чувствую что-то еще. Смятение? Сожаление?

Не знаю…

Я тут же мысленно одергиваю себя. Я что, жалею ее? Эту отравительницу, интриганку, женщину, для которой чужая жизнь — разменная монета в ее грязных играх?

Нет, конечно же, нет. Она заслужила и клеймо, и костер, и ссылку в эту дыру.

В этот самый момент ее возмущенный голос, полный едкого сарказма, вырывает меня из омута мыслей.

— Может, любуетесь своей работой?

Ее слова, ее наглый, обвиняющий взгляд — это пощечина. Вся моя минутная слабость, все мое непрошеное сожаление испаряются, сгорая в новой вспышке бессильного раздражения.

— Я устал повторять тебе, что ты еще легко отделалась за содеянное! — рычу я, и мой голос снова наливается драконьей мощью.

— А я устала повторять, что невиновна! — выкрикивает она в ответ, снова бросая мне вызов. — Я устала говорить о справедливости и о том, что мне даже не дали шанса объясниться!

Мы снова стоим, впившись друг в друга взглядами, и между нами трещит от напряжения воздух.

Все возвращается на круги своя. К ее лжи и моей ненависти. К нашему вечному, неразрешимому противостоянию.

Я смотрю на ее упрямое, пылающее лицо, и чувствую, как внутри меня что-то ломается.

На меня наваливается тяжелая, свинцовая усталость.

У меня больше нет сил слушать эту ложь. Нет сил спорить. Этот бессмысленный круг, в котором ее ложь сталкивается с моей ненавистью, лишь выматывает меня до дна.

Я смотрю на сверток в ее руках. На уродливый кинжал, завернутый в кусок ее платья. Она знает, что с ним делать. Она сама предложила план. Отлично, пусть теперь разбирается с этим, а у меня нет времени бегать по крепости, опрашивая местных кузнецов.

— Возвращаемся, — бросаю я, и мой голос звучит глухо.

Мне жизненно нужно обратно в замок, к Юфимии. К моему свету, к той простой и понятной правде, где нет места этому сводящему с ума хаосу.

На поляне слишком мало места для полной трансформации. Поэтому, я позволяю силе лишь частично вырваться на волю — за моей спиной с треском вырастают огромные обсидиановые крылья.

Я подхватываю Хелену на руки, взмываю над верхушками деревьев, и уже в воздухе, в вихре золотого света, возвращаю себе истинный облик, осторожно пересаживая ее на свою спину.

Мы летим обратно, и я пытаюсь думать о сектантах, о мести за родителей, которая теперь, кажется, стала немного ближе. Но мои мысли, как непослушные змеи, снова и снова ускользают и возвращаются к ней.

К женщине, что сидит у меня на спине.

Я чувствую ее. Не просто как вес на моей чешуе. Я чувствую ее присутствие на каком-то другом, более глубоком уровне.

Как тихое, назойливое эхо в моей душе, как фантомную боль в том месте, где должна была быть наша связь.

Но как это возможно? Ее метка — фальшивая. на не может создавать связь.

Или… или это Хелена что-то сделала со мной?

Пока я был ослеплен яростью, пока мы жили под одной крышей, делили одну постель… может, она наложила на меня какое-то заклятие? Какую-то ведьмовскую порчу, что сеет этот хаос в моей голове, что заставляет меня сомневаться, вспоминать, чувствовать то, чего я чувствовать не должен?

Да. Это единственное объяснение.

Она все-таки ведьма. И она куда опаснее, чем я думал.

Однако, чем дольше я думаю, тем отчетливее понимаю, что дело не только в магии.

Дело еще и самой Хелене.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор, ее слова, ее поступки. Защита щенка. Лекция о справедливости. Дерзость со мной.

Это не моя Хелена.

Моя Хелена никогда бы так себя не вела. Никогда бы не проявила столько безрассудной смелости и уж тем более — столько сострадания.

Внутри меня растет и крепнет жуткое, невозможное подозрение, что я имею дело с самозванкой.

Мы приземляемся у ворот крепости. Я принимаю человеческий облик и опускаю ее на землю. Она отшатывается, и между нами повисает напряженная, густая тишина.

Она поворачивается, смотрит на меня через плечо так, будто хочет что-то сказать. И, демоны подери, я сам этого хочу. Хочу, чтобы она нарушила эту тишину, чтобы сказала еще что-нибудь безумное, чтобы дала мне еще одну крупицу этой невозможной загадки.

Но она лишь коротко кивает и торопливо скрывается за воротами.

Я чувствую странное, глухое разочарование. Почему — я и сам не могу понять.

Я не ухожу.

Не могу уйти.

Поддавшись импульсу, я снова позволяю дракону вырваться на волю, взмываю в небо и зависаю над крепостью, выискивая внизу ее хрупкую фигуру.

Мое хваленое драконье зрение, над которым она так смеялась, без труда находит ее в толпе. Она спешит в сторону цитадели, и я уже готов развернуться и улететь, как вдруг вижу это.

Какой-то урод, бородатый и грязный, хватает ее сзади. Зажимает ей рот. Я вижу блеск ножа у ее горла. Он тащит ее в какой-то темный проулок, и люди вокруг… они просто проходят мимо. Делают вид, что ничего не замечают.

Отребье. Все они — отребье.

Я смотрю, как она исчезает в темном провале какой-то двери, и меня накрывает волна дежавю.

Точно так же, как в первый день. Она — в грязи, беспомощная, окруженная падальщиками. И я в качестве безмолвного наблюдателя.

Тогда я заставил себя отвернуться. Заставил себя поверить, что она заслужила это. Что это — справедливое наказание.

Но сейчас… сейчас я снова стою перед тем же выбором. И я снова должен принять трудное для себя решение.