Глава 59

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как дрожат мои пальцы.

В шкатулке лежат всего две вещи.

Первая — тяжелый золотой медальон на тонкой, порванной цепочке.

Я осторожно поддеваю ногтем крышку, и она с тихим щелчком откидывается. Внутри — два крошечных, искусно написанных портрета.

На одном — Версен. Моложе лет на пять, без этой вечной печати горечи на лице, но с тем же гордым взглядом.

А на втором… Девушка. У нее те же глаза, тот же разрез губ, тот же высокий лоб. Но даже художник, рисовавший эту миниатюру, не смог скрыть печать смерти на ее лице.

Бледная, с темными кругами под глазами, хрупкая, как фарфоровая кукла, которую страшно взять в руки. Она смотрит с портрета с какой-то обреченной кротостью. Сестра.

Элис.

У меня сжимается сердце.

Это не просто доказательство существования сестры. Это доказательство любви брата, который хранил ее портрет все эти годы в потертом кулоне.

Я сглатываю ком в горле и беру вторую вещь.

Кольцо.

Массивное, из темного, черненого серебра, с крупным, мутным камнем, внутри которого, кажется, клубится туман. По ободку вьется сложная вязь рун.

Меня словно током бьет.

Я видела это кольцо. Вернее, не конкретно это, но точно такое же.

На пальце Риардана, когда он вез меня сюда.

Я помню, как этот камень вспыхнул, когда мы проезжали сквозь барьер.

Это и есть тот самый пропуск.

Единственный способ покинуть это место.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным щелчком.

Версен не врал.

Ни единого слова.

Меня накрывает волна стыда, такая горячая, что щеки начинают гореть.

Господи…

Перед глазами всплывают подробности нашей первой встречи и я все понимаю. Я понимаю, что когда он сорвался на меня с такой ледяной яростью... это была не просто злоба аристократа, попавшего в одну яму с ненавистной ему интриганкой. С той, из-за кого его сослали в эту глушь. Это была даже не злость из-за того, что он потерял титул и мягкую перину.

Нет, это было отчаяние и застарелая боль.

Из-за того, что по вине Хелены он не смог спасти сестру.

Я чувствую себя соучастницей преступления, которого не совершала.

Хотя разум твердит: «Ты не виновата. Это сделала она, не ты». Но сердце не слушает. Оно болит за того измученного, молодого человека на портрете и за этого жестокого графа, лежащего на кровати.

И мне его безумно жаль.

— Ну? — голос Крома, грубый и нетерпеливый, вырывает меня из оцепенения. — Что там? Пусто? Или пара стекляшек?

Я медленно поворачиваюсь к ним, держа шкатулку в руках, как величайшую драгоценность.

— Вот, — тихо говорю я, протягивая ему находку, мой голос дрожит.

Кром заглядывает внутрь. Его глаза сужаются.

Он берет медальон, грубовато вертит его в своих огромных пальцах, смотрит на портрет девушки. Потом берет кольцо.

— И что? — фыркает он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. — Картинка и кольцо. Откуда мне знать, что это не дешевая побрякушка? Откуда мне знать, что оно вообще работает? Может, он купил его у бродячего торговца, чтобы пустить пыль в глаза.

— Это не побрякушка, Кром, — твердо говорю я, глядя ему в глаза. — Я видела точно такое же кольцо. У герцога Риардана. Именно оно открыло проход в барьере, когда меня везли сюда. Это подлинник.

Кром замирает.

Он переводит взгляд с кольца на меня, потом на бледного, неподвижного Версена.

Я вижу, как меняется его лицо.

Я вижу, как его непоколебимая уверенность, та скала, на которую он опирался все эти годы, дает трещину.

Гнев и скепсис медленно, неохотно уступают место растерянности.

Он — охотник. Он привык верить фактам.

И факты сейчас бьют его наотмашь.

Версен не лгал.

Он действительно отдал все, чтобы спасти сестру.

И не смог.

Кром осторожно, почти брезгливо кладет кольцо обратно в шкатулку. Он выглядит так, будто ему дали под дых. В его взгляде мелькает что-то похожее на жалость — чувство, которое, казалось, ему чуждо.

Но я помню его реакцию с Рэйком. Кром умеет признавать ошибки, но он ненавидит это делать.

— Если это правда… — хрипло начинает он, и его голос звучит глухо. — Если у тебя есть эта штука… Почему ты остался?

Он поднимает глаза на Версена, и теперь в его вопросе нет издевки, только искреннее непонимание.

— Зачем ты остался в этой дыре, если у тебя есть билет на выход? Ты мог уйти в любой момент. Бросить нас всех и свалить.

Версен поворачивает голову. Его глаза пусты.

— Уйти? — переспрашивает он тихо. — Куда, Кром? Туда, где я — изгнанник и предатель? Туда, где нет никого, кто меня ждет? Туда, где я буду вспоминать, как променял доверие людей, с которыми начинал строить хоть какое-то подобие жизни, на кусок металла, который не спас единственного человека? Чтобы жить с мыслью, что я сбежал с поля боя, бросив все здесь на произвол судьбы, как трус?

Он смотрит на шкатулку в моих руках.

— Я жил ради нее. Я терпел этот ад — только ради того, чтобы вытащить Элис. А теперь… Он криво, горько усмехается. — Свобода не вернет ее. Там, за барьером, для меня ничего нет. Здесь, по крайней мере, ее могила. Здесь я могу… присматривать за ней и пытаться навести хоть какой-нибудь порядок, чтобы эта дыра не превратилась в кромешный ад окончательно.

От его слов у меня щемит сердце и слезы наворачиваются на глаза.

Он не остался из чувства долга или героизма.

Он остался, потому что умер внутри вместе с сестрой.

Кром топчется на месте, почесывая бороду. Ему явно не по себе. Он чувствует себя идиотом, обвинявшим человека в жадности, когда тот умирал от горя.

— Ну… это… — бурчит он, глядя в пол. — История звучала как бред сумасшедшего. Откуда мне было знать про сестру? Ты же молчал, как рыба об лед.

Это — максимум извинений, на которые он способен.

— И все же, — тут же добавляет он, цепляясь за свою правоту, как за спасательный круг, — это все равно не отменяет того, что из-за твоего молчания мои парни голодали! И не только мои. Ты можешь сколько угодно винить себя и мучиться. Но прошлое от этого не изменится. Это — факт. И его не отменить никакими рассказами и сожалениями.

Кром буравит Версена взглядом, ожидая ответного взрыва, оправданий, чего угодно.

Но Граф молчит.

Он больше не спорит, не пытается оправдаться или ужалить Крома в ответ. Он просто лежит, глядя в одну точку на стене, и в его глазах такая пустота, что мне становится страшно.

Весь его гнев, вся его аристократическая спесь — все это выгорело, оставив лишь пепел старого горя.

Мне до слез жалко его.

Я поворачиваюсь к Крому. Он все еще топчется рядом, не зная, куда деть руки, и собирается что-то добавить.

Я делаю ему страшные глаза, качаю головой и киваю на дверь.

«Уходи. Ты делаешь только хуже. Хватит».

Кром перехватывает мой взгляд.

Он хмурится, его могучие плечи напрягаются в знакомом жесте упрямства, но затем он видит мое лицо и, кажется, понимает. Понимает, что битва, которую он вел все эти годы, только что закончилась не его победой, а чем-то гораздо более печальным и сложным.

Он тяжело вздыхает, поправляет перевязь с мечом.

— Жаль сестру, — глухо бросает он в пустоту. — Правда жаль, Версен. Паршивая смерть.

Это не извинение за обвинения. Это признание чужой потери.

Максимум, на что он сейчас способен.

Граф снова ничего не говорит.

Кром бросает на меня последний, вопросительный взгляд, я киваю ему: «Иди, я справлюсь», и он, наконец, выходит, плотно притворив за собой дверь.

Мы остаемся одни.

В комнате пахнет лекарствами, старой пылью и безнадежностью. Я осторожно подхожу к кровати и опускаюсь на край стула.

— Мне очень жаль, — тихо говорю я, и это не просто вежливая фраза. У меня сердце болит за них обоих. За Элис, которая угасла здесь, вдали от дома. И за него, вынужденного жить с этим грузом. — Никто не должен проходить через такое. Простите, что мы… разворошили это.

Версен молчит, но я вижу, как дрогнули его ресницы.

— Я обещаю вам, — продолжаю я, наклоняясь чуть ближе, — я не позволю этому повториться. Я не позволю, чтобы из-за этой старой раны, из-за недопонимания и боли, снова случился разлад между вами и Кромом. Вы делаете общее дело. Вы защищаете жизни, вы делаете это место лучше. И то, как вы начинали... это было правильно. Я сама хочу, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы та самая система, которую вы пытались построить, работала. И я сделаю для этого все, что в моих силах. Поэтому... пожалуйста. Позвольте Крому помогать. Позвольте мне быть мостом между вами.

Я беру шкатулку и осторожно, как величайшую ценность, кладу ее ему на грудь, рядом с его сжатой рукой.

Он не шевелится.

Даже не смотрит на шкатулку.

Я жду еще секунду, надеясь на ответ, но его нет. Он снова ушел в себя, в ту черную зиму, когда потерял сестру.

Я вздыхаю, поднимаюсь со стула и направляюсь к выходу. Ему нужно побыть одному. Переварить все это.

— Хелена.

Его голос, тихий и хриплый, останавливает меня у самой двери.

Я оборачиваюсь.

Версен повернул голову. Он смотрит на меня, и в его взгляде появилась какая-то странная, пугающая решимость. Он дрожащей рукой открывает шкатулку, достает оттуда массивное кольцо с мутным камнем и протягивает его мне.

— Возьми кольцо.

Я замираю, не веря своим ушам.

— Что? Зачем?

— Возьми, — настойчиво повторяет он. — Пусть оно будет у тебя.

Я медленно подхожу обратно, глядя на кольцо как на ядовитую змею.

— Граф, я не могу… Это ваш билет отсюда. И оно... оно связано с ней.

— Именно поэтому, — зло бросает он. — Возьми его. Если... если у тебя ничего не получится. Если ты не найдешь этих мерзавцев, если они окажутся сильнее, если… случится ужасное и все пойдет прахом... пусть хоть ты спасёшься. У тебя... есть ради кого пытаться выжить. У меня никого больше нет.

Он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд становится пронзительным.

Меня накрывает шок.

Он… он отдает мне свою свободу? Мне? Той, которую недавно считал отравительницей и заклятым врагом?

— Но…

— Просто послушайте меня! — его глаза лихорадочно блестят. — Используйте его, чтобы спастись. Не дай этому месту поглотить тебя, как оно поглотило Элис.

Я подхожу к нему на негнущихся ногах. Граф вкладывает мне в ладонь массивное холодное кольцо. Теперь оно мне кажется невыносимо тяжелым, словно весит тонну.

— Но учти, — добавляет он тише, откидываясь на подушки. — Энергии в камне хватит только на один переход. Только для одного человека. И только в одну сторону.

Я стою, ошарашенно глядя на тускло мерцающий камень в своей руке.

В этой крепости за кусок хлеба готовы перегрызть глотку. За теплую одежду могут убить. А он… он только что отдал мне вещь, за которую любой здесь, включая Крома, не раздумывая, продал бы душу.

Он отдал мне шанс на жизнь.

— Оно — напоминание о моем провале, — закрыв шкатулку, роняет он. — О цене, которую я заплатил зря. Если дойдет до худшего, не будь дураком, как я. Не пытайся спасти всех. Спаси себя. И того волчонка.

— Я… — я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. — Я не знаю, что сказать, Версен.