Глава 58

— Кром — мой временный союзник, — начинаю я, выбирая слова с осторожностью сапера. — Его охотники патрулируют крепость вместе с гвардейцами. Ищут сектантов. Его навыки... неоценимы. Он нашел ту связь между нападением на вас и сектантами.

Граф Версен, бледный, с перебинтованной грудью, пытается приподняться на подушках. Его лицо, еще секунду назад мертвенно-серое, заливает краска гнева.

— Союзник?! — рычит он.

В комнате повисает звенящая тишина.

Роланд стоит у стены, опустив глаза, явно предпочитая не вмешиваться в наш разговор. А вот Кром… Кром стоит рядом со мной, скрестив руки на груди, и смотрит на раненого графа с нескрываемым презрением.

— Каким же ветром тебе, Хелена, в голову задуло эту бредовую идею? Заключить сделку с этим... разбойником?

Я глотаю комок в горле. Надо объяснить. Надо заставить его понять.

— У нас не было выбора. После Грейсона доверять можно было только тем, кто не имел к нему отношения. Шансы, что его люди как-то связаны с сектантами были минимальны. К тому же, они видят то, чего не видят ваши гвардейцы…

— Да ничего ни он ни его звереныши не видят дальше своего носа! — рявкает граф, перебивая меня.

— Полегче на поворотах, аристократ, — низко рычит Кром, делая шаг вперед. — Если бы не этот «разбойник» и его «звереныши», тебя бы уже доедали черви. Твои люди слепы, как котята. Они пропустили убийцу к тебе в кабинет!

— Мои люди здесь не при чем! Они верны долгу! — рявкает Версен, сверкая глазами. — В отличие от некоторых, кто понимает только язык выгоды и предательства!

— Предательства?! — взрывается Кром. — Это ты мне говоришь о предательстве?! Ты! Тот, кто обокрал нас в самую суровую зиму! Кто забрал все из общих складов, обрекая моих людей на голод!

— Я уже объяснял тебе, твердолобый ты чурбан! — Версен теряет остатки самообладания. Он почти кричит, морщась от боли в ране. — Это была вынужденная мера! Вопрос жизни и смерти! Я должен был выкупить свободу для человека! Я предлагал тебе возместить все потери! Я предлагал вернуть все деньгами, оружием, чем только скажешь!

— Возместить?! — Кром сплевывает на пол, прямо на дорогой ковер графа. — Жалкие обещания! Я больше чем уверен, что когда мы пришли бы в следующий раз, твои стражники просто выставили бы копья!

— И поэтому ты решил повести себя как мародер?! — перебивает его Версен, тыча в него дрожащим пальцем. — Вместо того чтобы выслушать, ты и твои головорезы вломились на склад! Вы выгребли все что осталось подчистую! А за следующую партию заломили такие цены, что люди в нижнем городе голодали! Из-за твоей гордыни страдали невинные!

— Голод возник, потому что ты — лживая крыса, которая припрятала запасы для себя и своей свиты! — ревет Кром, и стены, кажется, содрогаются. Он делает шаг к кровати, и я инстинктивно встаю между ними, хотя понимаю, что от одного его толчка отлечу в стену. — Спрятал их так хорошо, что до сих пор никто не нашел! Так что не смей перекладывать на меня ответственность!

— Хватит! — пытаюсь вклиниться я. — Пожалуйста, прекратите! Это было в прошлом! Сейчас у нас…

— Нет, Хелена! — обрывает меня Версен, и его взгляд становится ледяным. — Это не прошлое. Это — суть этого человека. Он ищет любой повод, чтобы урвать кусок пожирнее. Он ненавидит нас. И он предаст вас при первой же возможности.

Граф откидывается на подушки, тяжело дыша, но его голос звучит, как приговор:

— Вот поэтому, Хелена, — говорит он тихо, но так, что каждый звук врезается в память. — Я не хочу и не буду иметь с ним никаких дел. Он — безмозглый, алчный выскочка, который ищет повода для ссоры, чтобы оправдать свой грабёж. Ты хочешь командовать? Командуй. Но моё условие теперь таково: ты разрываешь любой союз с этим… человеком. Его люди уходят за стены. Иначе… — он не договаривает, но угроза висит в воздухе.

У меня перехватывает дыхание.

Разорвать? Сейчас?

Когда мы только начали, когда враг где-то здесь?

Это безумие!

Но Кром не даёт мне и мысли вставить. Он смотрит на Версена с таким презрением, что, кажется, мог бы убить его одним взглядом.

— О, не беспокойся, граф, — его голос обволакивает ледяной сарказм. — Меня уже тошнит от твоей байки про «чужое спасение». — он плюет на каменный пол с таким презрением, что у меня сжимается желудок. — Тошнит от твоего вранья! Мои охотники все проверили! Никто в тот момент не покидал крепость! Ни одна душа! Ты просто украл! Украл у тех, кто тебе доверял! Признайся в этом, наконец!

Ярость поднимается во мне медленной, горячей волной. Она не обжигает, а скорее леденит изнутри, заставляя каждый мускул дрожать.

Эти два упрямых, ослепленных своей правдой идиота. Они готовы похоронить под грудой старых обид все — крепость, жизни людей, мой хрупкий, выстраданный порядок.

— ХВАТИТ!

Мой крик, неожиданно громкий и резкий, повисает в воздухе.

Оба — и Кром, и Версен — вздрагивают и замолкают, уставившись на меня.

— Вы два непроходимых идиота! — рявкаю я, и мне плевать на этикет, плевать, что передо мной граф и королевский охотник. — Вы понимаете, что творите?!

Я встаю между ними, уперев руки в бока.

— Сектанты готовят ритуал, который убьет нас всех! У нас под носом предатели! А вы… вы готовы перегрызть друг другу глотки из-за старых обид и мешков с зерном?! Вы готовы похоронить эту крепость, лишь бы не уступить друг другу?!

Тишина в комнате становится мертвой. Они оба смотрят на меня, вытаращившись. Лицо графа так вообще искажено обидой и гневом, но в глазах мелькает что-то еще — удивление. Его так еще никто не отчитывал.

— Вы требуете, чтобы я разорвала союз? — заглядываю в глаза Версену, — Чтобы я отказалась от единственных людей, способных найти врага? Ни за что. Слышите? Ни за что!

Версен открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ему вставить и слова.

— Рассказывайте! — требую я. — Прямо сейчас. Вашу версию.

Граф морщится, отворачиваясь.

— Какой смысл? — выдыхает, наконец, Версен. — Он все равно не поверит.

— Это не для него! — отрезаю я, подходя к самой кровати. — Это для меня, граф! Я хочу понять сама! Я слышала его правду. А теперь я хочу услышать вашу.

Я сверлю его взглядом, не давая возможности уйти от ответа.

Версен отводит взгляд к потолку. Кажется, он борется не только со слабостью, но и с чем-то глубоко внутри. С болью, которую не хочется ворошить.

— Ладно, — наконец выдыхает он, и его голос становится тихим, безжизненным. — Ты хочешь знать? Хорошо. Все случилось потому что меня сослали сюда не одного. Со мной была моя сестра. Элис.

— Сестра? — тут же встревает Кром, и в его голосе звучит грубая насмешка. — Что за бред? Я здесь был еще до тебя. Я знаю каждую крысу в этой дыре. Не было у тебя никакой сестры.

— Можно подумать, я собирался ее тебе показывать! — огрызается Версен, и в его глазах вспыхивает злой огонь. — С чего бы мне было представлять ее тебе или твоим головорезам? Чтобы вы добрались и до нее?! Естественно, я нигде не афишировал этого.

Он пытается приподняться на локте, лицо его искажается от боли, но он продолжает:

— Я хотел ее защитить, оградить от всех бед даже здесь, в этом ужасном месте. Она была… очень болезненной. Слабенькой с детства. Умная, добрая, но ее здоровье… В ту зиму… она слегла. Это была не просто простуда. Температура, кашель с кровью... Нашим знахарям было не под силу помочь. Ей нужен был настоящий врач, лекарства извне.

Голос графа дрожит.

— Я понимал, что она не переживет зиму, если ничего не предпринять.

Я слушаю его, затаив дыхание.

Я верю ему.

Такую боль в голосе сыграть невозможно.

— Я пытался договориться с конвоирами, — продолжает Версен, глядя куда-то сквозь стену. — С теми, кто привозит припасы к барьеру. Умолял их забрать ее. Отвезти в столицу, к лекарям. Но они отказали. Сказали, что приказ короля — никого не выпускать.

Он сжимает кулак на одеяле.

— Но один из них… он оказался сговорчивее. Он предложил сделку. Сказал, что может достать «кольцо-пропуск». Артефакт, который позволяет пройти сквозь барьер. Но цена… цена была непомерной.

Версен наконец переводит взгляд на Крома. И в этом взгляде нет извинения, только жесткая, холодная решимость человека, загнанного в угол.

— Он потребовал все ценное, что у меня было.

Версен делает паузу, и его горло содрогается.

— У меня не было золота. Не было фамильных драгоценностей. Все, что здесь представляло ценность… это были припасы. Те самые, что мы копили с Кромом. Еда, меха, редкие травы, инструменты хорошего качества. Я… я отдал ему это. Почти всю «неприкосновенную» часть запасов. Всю свою долю и… — его голос прерывается, — и ту часть, что должна была отойти охотникам. Я даже не мог предположить, что на нас придет эта метель, из-за которой нам бы понадобились неприкосновенные запасы. Я был уверен, что смогу потом все возместить. Для меня в тот момент было главное, чтобы сестра жила…

Я стою, окаменев. Знакомая история, рассказанная Кромом, звучит совершенно иначе.

Это не воровство из жадности. Это отчаянная, безрассудная попытка спасти единственного близкого.

По-человечески понятная и совершенно непростительная с точки зрения того, с кем у тебя договор.

Тишина, последовавшая за признанием графа, разрывается грубым, лающим смехом.

Кром хохочет.

Он смеется зло, с надрывом, запрокинув голову, и этот звук в тихой комнате больного кажется кощунством.

— Браво, Версен! — выплевывает он, резко обрывая смех. — Просто браво! Какая слезливая история! Сестра, болезнь, злой конвоир и благородная жертва! Ты, часом, не у бродячих артистов этому научился?

Он делает шаг к кровати, нависая над графом, как скала.

— Ты можешь не пытаться давить на жалость, аристократ. Со мной это не работает. Ты говоришь, она ушла? Но мои люди, — он тычет себя пальцем в грудь, — лучшие следопыты! И они клянутся своими жизнями: в ту неделю на снегу не было ни единого следа! Ни человеческого, ни звериного! Никто не покидал эту крепость!

— Я знаю, — глухо отвечает Версен.

Он не смотрит на Крома. Его взгляд устремлен в пустоту, а лицо посерело, став похожим на посмертную маску.

— Ты прав, Кром. Никто не ушел.

Кром осекается, не ожидая такого ответа.

— Что?

— Кольцо привезли слишком поздно, — шепчет граф, и каждое слово дается ему с трудом, словно он выплевывает осколки стекла. — Конвоир забрал все, что я взял у вас. Но когда он передал мне артефакт… — Версен судорожно сглатывает, и я вижу, как в уголках его глаз блестит предательская влага. — Элис уже не могла встать. Жар был слишком сильным. Она бредила. Я надел ей кольцо на палец, я умолял ее держаться… но она умерла той же ночью. У меня на руках.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как бьется мое собственное сердце.

Господи…

Меня накрывает волна такой острой, пронзительной жалости, что перехватывает дыхание.

Я смотрю на этого человека — гордого, жесткого, но вижу перед собой лишь убитого горем брата. Он пожертвовал всем — честью, репутацией, жизнями своих людей — ради призрачного шанса спасти единственного родного человека.

И проиграл.

Он остался один, с клеймом предателя и грузом вины, который, наверное, тяжелее любого камня в этой крепости.

Но Крома это не пронимает.

Он смотрит на графа с прежним недоверием, его лицо — полно презрения и недоверия.

— Удобно, — холодно бросает он. — Мертвые не могут подтвердить твои слова, верно? Сестра была, но никто ее не видел. Она умерла, и тело ты, конечно же, спрятал?

— Я похоронил ее в крипте, в закрытой секции! — огрызается Версен, и в его голосе снова просыпается ярость. — Чтобы такие мародеры, как ты, не осквернили ее могилу!

— Слова, — Кром пренебрежительно машет рукой. — Все это — просто слова, Версен. Где доказательства?

Версен смотрит на него с ненавистью. Его грудь тяжело вздымается

— Хочешь доказательства, дикарь? Хорошо.

Он медленно поднимает руку, дрожащую от слабости, и указывет в сторону камина.

— Хелена. Та деревянная шкатулка, открой ее.

Я вздрагиваю, когда он обращается ко мне. Я перевожу взгляд на камин. Там, среди пыльных подсвечников, действительно стоит небольшая, простая шкатулка из темного дерева, без всяких украшений.

Я медленно подхожу к камину. Огонь давно погас, угли подернулись пеплом, но пеплом пахнет до сих пор. Мои пальцы касаются прохладного дерева.

За спиной я чувствую тяжелые взгляды мужчин.

Кром ждет разоблачения лжи. Версен ждет… я не знаю чего. Оправдания?

Я откидываю крышку. Петли тихо скрипят.

Заглядываю внутрь и замираю.

Мои глаза расширяются от изумления, а сердце пропускает удар.

Там, на выцветшем бархате, лежит две вещи.

— Не может быть… — выдыхаю я, не веря своим глазам.