Глава 61

— Что ты имеешь в виду? — мой голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках. Мальчик смотрит на меня своими слишком взрослыми глазами.

— Я не нашел ни следа наверху. Я проверил каждый уголок, каждый чердак, каждую щель в стене. Пусто.

Он делает паузу, и его взгляд становится тяжелым, словно он смотрит сквозь пол.

— Единственное место, где они могут прятаться — это внизу. Под крепостью. В старых катакомбах.

Я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику.

Подземелья. Ужасное место, о котором даже суровые гвардейцы говорят шепотом.

— Я чувствую их там, — продолжает Рэйк, и его руки сжимаются в кулаки. — Там… там пахнет гнилью и чем-то старым. Я попытался проверить. Спустился к решетке у восточной лестницы, хотел пролезть…

— Что?! — я ахаю, хватая его за плечи. — Ты спускался туда?! Без разрешения? Один?!

— Меня не пустили, — быстро говорит он, видя, как расширяются от ужаса мои глаза. — Стража у решетки прогнала меня. Но я успел подойти достаточно близко, чтобы почувствовать след. Слабый, едва уловимый, но он куда насыщенней, чем на поверхности. Они точно там, Хелена.

Я отпускаю его плечи и прижимаю ладони к горящим щекам.

— Ты с ума сошел… Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно?

Но, несмотря на возмущение, в голове у меня щелкает.

Пазл складывается.

Конечно. Чертежи.

Пропавшие планы тайных ходов, о которых говорил Роланд!

Мы все думали, что сектанты украли их, чтобы снова напасть, чтобы найти уязвимое место в обороне. Но что, если мы ошибались?

Что, если они украли карты не для атаки, а для того, чтобы спрятаться? Чтобы затаиться там, в бесконечном лабиринте под нами, где их никто не найдет, и спокойно готовить свой чудовищный ритуал?

— Если это правда, — мрачнеет Кром и проводит ладонью по лицу, стирая усталость. — Если они там, то дело дрянь. Мы обсуждали с Роландом возможность зачистки нижних уровней. Но без карт, без подготовки… Это самоубийство. Там самый настоящий лабиринт. Мы просто потеряем людей. Мои охотники хороши в лесу, но под землей, в темноте, против фанатиков, знающих каждый поворот… Мы будем слепыми котятами.

— Вот именно! — восклицает Рэйк, и его глаза лихорадочно блестят. — не нужно посылать туда никакого отряда!

Он поворачивается ко мне, и я вижу в его взгляде пугающую решимость.

Он делает глубокий вдох.

— Потому что для этого подойдет только один человек. Я.

В коридоре повисает звенящая тишина.

— Что? — я смотрю на него, не веря своим ушам. Мне кажется, я ослышалась.

— Я пойду один, — твердо повторяет он. — Я маленький, незаметный, вижу в темноте лучше любого из вас. И я хорошо чувствую запахи. Я спущусь, разведаю, найду их логово… и вернусь. А потом, проведу вас прямо к ним.

— НЕТ!

Мой крик эхом отражается от каменных стен. Меня накрывает ледяной волной ужаса.

— Ни за что! Ты слышишь меня? Ни за что!

Я хватаю его за плечи, встряхиваю, словно пытаясь выбить эту безумную идею из его головы.

— Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?! Там самые отпетые мерзавцы и убийцы! Нет, Рэйк! Я не позволю тебе! Это исключено!

Мое сердце колотится где-то в горле, причиняя физическую боль.

Этот мальчик… этот взъерошенный волчонок с глазами взрослого… он — единственное светлое, искреннее существо в этом проклятом месте. Он стал мне почти сыном, моим младшим братом, моей совестью.

И он предлагает мне отправить его в это ужасное место?!

— Хелена, послушай… — начинает Рэйк, но я не даю ему договорить.

— Я сказала нет! — я почти кричу, и на моих глазах наворачиваются слезы. — Кром! Скажи ему! Скажи ему, что это безумие! Ты же сам говорил — даже твои охотники туда не сунутся! А он хочет пойти один!

Я поворачиваюсь к Крому, ища поддержки. Ища голоса разума.

Кром смотрит на Рэйка тяжелым, хмурым взглядом.

Он скрещивает свои огромные руки на груди.

— Волчонок, — рычит он. — Пташка права. Один? Без прикрытия? Если что-то пойдет не так, тебя прирежут за первым же поворотом, и мы даже не найдем твоего тела.

— Да поймите же вы! — Рэйк вырывается из моих рук. В его голосе звучит отчаяние. — Это все, что нам остается! У меня есть чутье! Я не заблужусь! Я смогу подобраться достаточно близко, чтобы увидеть их, и остаться незаметным! Если кто и сможет найти, где они затаились, то только я!

— Мне плевать на шансы! — кричу я, чувствуя, как меня трясет. — Я не буду рисковать твоей жизнью! Для меня это слишком, слышишь? Мы придумаем что-то другое!

Я снова притягиваю его к себе, обнимаю, прижимая его голову к своей груди, словно могу защитить его от всего мира.

— Я не пущу тебя, Рэйк. Даже не проси.

Он замирает в моих объятиях, но не обнимает в ответ. Он стоит напряженный, как струна.

— А какие у нас еще варианты? — глухо спрашивает он мне в ключицу. — Времени все меньше, осталось уже три дня. Если мы ничего не предпримем… Если не нанесем удар первыми…

Он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. И в этом взгляде столько боли, столько пережитого ужаса, что я осекаюсь.

— Если мы не рискнем, все будет, как в моей деревне. Я думал, ты хочешь это предотвратить.

Его слова бьют меня наотмашь.

Я задыхаюсь.

Паника захлестывает меня с головой.

Я чувствую такую острую жалость к нему, что она режет сердце, как нож. И страх. Животный страх перед неизбежным.

Я не знаю, что делать.

Я мечусь между желанием спасти всех и желанием спасти его.

И тут раздается голос Крома.

— Возможно… — медленно произносит он, — возможно, волчонок все-таки прав.

Я резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как глаза лезут на лоб.

— Что?! — выдыхаю я. — Кром! Ты… как ты можешь?! Ты же сам сказал…

— Ты меня не дослушала, пташка! — жестко обрывает он меня. — Парень говорит дело. Если они внизу и готовят ритуал… нам конец. Мы не можем ждать, пока они вылезут сами.

Он переводит оценивающий взгляд на Рэйка.

— Пусть попробует. Может, у него и получится. Но не один. Я дам ему сопровождение, — твердо говорит Кром. — Не отряд, но трех-четырех человек. Лучших следопытов. Тех, кто умеет ходить тихо и бить без промаха. Они пойдут за ним, на шаг позади. Они подстрахуют и если что-то пойдет не так — вытащат его.

Мне все еще не нравится этот план.

Каждая клеточка моего тела кричит «нет», протестует против того, чтобы отпускать ребенка в пасть чудовищу.

Но я смотрю на Крома. В его суровом взгляде я не вижу привычной насмешки или желания поспорить. Он серьезен. И я понимаю: он делает это не ради Рэйка и не ради тактики.

Он делает это ради меня.

Чтобы я не сошла с ума от тревоги, зная, что мальчишка пошел один.

Это компромисс.

Жестокий, но все равно лучший из того, что у нас есть.

— Хорошо, — выдыхаю я, и это слово дается мне с трудом, — Но только с лучшими из лучших, Кром.

***

Подготовка занимает всего пару часов, но для меня они тянутся, как вечность.

Когда мы подходим к тяжелой, окованной железом двери, ведущей на нижние ярусы, отряд уже готов.

Кром сдержал слово.

Он отобрал троих. Бран — огромный, молчаливый детина с тяжелым арбалетом за спиной. Сезаль — жилистый, быстрый, как куница, с парой кинжалов на поясе. И Викандр — второй следопыт после самого Крома.

Я поворачиваюсь к Рэйку.

В его глазах вспыхивает торжество пополам с облегчением.

— Пообещай мне, — я беру его лицо в ладони, заставляя смотреть мне в глаза. — Пообещай, что будешь осторожен. Никакого геройства. Если почувствуешь опасность — сразу назад. Ты понял меня? Сразу!

— Обещаю, Хелена, — серьезно кивает он. — Я буду тише мыши.

Снаружи, во дворе крепости, царит обманчиво прекрасный день. Солнце заливает камни золотым светом, где-то чирикают птицы, ветер треплет флаги на башнях. Жизнь продолжается.

Но здесь, у черного зева земли, все как будто наоборот.

Контраст между солнечным светом и этой тьмой настолько резкий, что мне больно смотреть.

Рядом с охотниками Рэйк кажется таким маленьким, таким хрупким.

Мое сердце разрывается.

Я не могу просто так его отпустить.

Мне хочется дать ему что-то.

Какую-то защиту.

Я развязываю красную атласную ленту, которой я собирала волосы. Складываю ее и кладу в ладонь мальчику.

— Это тебе, — говорю я, — Пусть она бережет тебя. Как только вернешься — отдашь. Это значит, что ты обязан вернуться, слышишь?

Рэйк сжимает ленту, в его глазах на секунду мелькает детская растерянность, но потом она сменяется твердостью.

— Я вернусь. Обещаю.

— Пошли, герой, — грубовато бросает Бран, зажигая факел.

Рэйк кивает мне в последний раз, разворачивается и шагает в темноту. Охотники следуют за ним.

Я стою и смотрю, как света факела становится все меньше, пока его не поглощает мрак.

Тяжелая дверь со скрипом закрывается, отрезая их от нас.

Меня начинает трясти.

Кром мягко, но настойчиво берет меня за локоть.

— Пойдем, пташка. Им нужно время. А тебе — заняться делом.

Да, он прав.

У меня сотни дел. Несмотря на то, что Версен пришел в себя, крепость требует внимания. Нужно проверить запасы зерна в северной башне, проверить ремонт северной стены, разобраться с жалобами прачек на нехватку мыла.

Я пытаюсь. Честно пытаюсь. Я сижу в кабинете, перебирая пергаменты, но буквы расплываются перед глазами.

Всё валится из рук.

Я постоянно смотрю на песочные часы на своем столе. Песчинки падают так медленно, словно издеваются.

Час.

Два.

Четыре.

Я посылаю за Кромом. Он приходит, жуя травинку, внешне спокойный, как скала.

— Успокойся, пташка, — усмехается он, видя мое перекошенное лицо. — Ребята знают свое дело. Это не быстрая прогулка.

Но когда солнце начинает садиться, окрашивая небо в кроваво-красный цвет, я вижу, как меняется и он.

Кром стоит у окна, хмуро глядя на двор. Он перестает шутить.

Когда на крепость опускаются сумерки, напряжение становится почти осязаемым.

Воздух густой, наэлектризованный.

Никто не вернулся.

— Кром? — мой голос срывается.

— Ждем, — отрывисто бросает он, но я вижу, как белеют костяшки его пальцев на рукояти меча.

Ночь накрывает крепость черным саваном.

Я не зажигаю свечей. Я сижу в своем кабинете, в темноте, вцепившись в подлокотники кресла так, что болят пальцы.

Тишина давит на уши.

В моей голове роятся кошмарные картины.

Обвал. Засада.

Рэйк, загнанный в угол.

Рэйк, зовущий меня на помощь…

Я проклинаю себя.

Зачем я согласилась? Зачем послушала Крома?

Внезапно дверь распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю на месте.

В кабинет влетает Кром. Я вскакиваю, сердце делает кульбит и падает куда-то в желудок.

— Кром?!

Я никогда не видела его таким.

Он не просто запыхался. Он бледен, как полотно.

Его грудь тяжело вздымается, глаза расширены, а на лбу блестит холодный пот.

— Что?! — кричу я, бросаясь к нему. — Что случилось?! Где они?!