Эпилог

Королевский сад окружал нас шёпотом фонтанов и дурманящим ароматом, от которого слегка кружилась голова. Впрочем, возможно, дело было не только в цветах.

Розы здесь действительно были такими, что у любого садовника случился бы приступ профессиональной зависти, граничащей с отчаянием. Они росли повсюду — вились по мраморным беседкам, оплетали кованые арки, свешивались тяжёлыми благоухающими гроздьями с каменных стен. Оттенки поражали воображение: здесь были розы цвета крови, и розы кремовые, точно взбитые сливки, и розы того неуловимого розовато-золотистого тона, какой бывает у неба на закате. А уж пахли они так, что хотелось остаться здесь навсегда и никуда не уходить.

Даже жаль, что Арабелле не довелось их увидеть.

Хотя нет, ни капельки не жаль.

Мы сидели на мраморной скамье, нагретой полуденным солнцем, и лениво перебрасывались фразами — так, как это бывает у людей, которым в обществе друг друга не нужно никуда спешить и ничего изображать. Кот, разумеется, был с нами — разлегся на соседней балюстраде, свесив пушистый хвост, и щурился на солнце с видом абсолютного властелина вселенной. Впрочем, почему «с видом»? Он и был властелином, просто милостиво позволял нам об этом забывать.

— И всё-таки я настаиваю, — произнесла я, разглядывая особенно роскошный куст с алыми, почти чёрными в сердцевине цветами. — Управлять государством без коварства невозможно. Это противоречит самой природе власти.

Эдвин, сидевший рядом и рассеянно вертевший в пальцах сорванную маргаритку (бедный цветок, он и не подозревал, что попал в руки наследного принца), скептически хмыкнул.

— И почему же?

— Потому что всегда найдутся те, кто играет не по правилам. Возьмём, к примеру, вашего батюшку. Думаете, он бы остановился перед чем-нибудь, чтобы добиться своего?

— Но разве это не доказывает, что честность в итоге побеждает? Ведь все наладилось именно потому, что кое-кто поступил по совести и вопреки заданию…

Сколько можно напоминать мне о моем ужасном провале? Я взяла поучительный тон:

— Государство — это сложный механизм, в котором интриги и коварство выполняют функцию масла в часовом механизме. Без него шестеренки начинают скрипеть и в итоге заклинивают!

Эдвин отложил многострадальную маргаритку и повернулся ко мне всем корпусом. Солнце золотило его непослушные волосы, путалось в ресницах, рисовало блики на скулах. У королевских особ не должно быть такой располагающей внешности, это просто возмутительно!

— Послушайте, — сказал он уже серьёзнее. — Я не спорю, что в политике случаются ситуации, когда приходится хитрить. Но если правитель с самого начала выбирает путь интриг, он незаметно для себя перестает понимать, где заканчивается необходимая гибкость и начинается обыкновенная подлость. Честность, она как компас. Можно иногда отклоняться от курса, но если совсем выбросить компас за борт — заблудишься навсегда.

В его сапфировых глазах мелькнуло что-то тёплое и очень личное, отчего у меня перехватило дыхание. Я вдруг осознала, что мы сидим неприлично близко. Что его плечо касается моего. Что розы вокруг пахнут совершенно одуряюще…

— Знаете что, — в его голосе появилась та хрипотца, от которой у меня когда-то на балу ослабели колени, — мне надоело спорить.

— Вот как? — Я приподняла бровь, изо всех сил цепляясь за остатки профессиональной невозмутимости. — Сдаетесь?

— Пожалуй, — согласился Эдвин и поцеловал меня.

У него были теплые губы и очень решительные руки — одна легла мне на талию, другая скользнула по щеке, зарываясь пальцами в волосы. От него пахло розами и чем-то ещё, кажется, миндальным печеньем.

Впрочем, о печенье я подумала лишь мельком, потому что думать в этот момент было решительно невозможно. Но сейчас, когда его губы касались моих, а розы благоухали так, что, казалось, сам воздух стал золотисто-розовым, я вдруг поняла одну простую вещь.

Целоваться гораздо интереснее, чем спорить.

Где-то на балюстраде тихо мурлыкнул и прикрыл глаза кот. Кажется, он тоже был доволен. В конце концов, именно он первым понял, что может выйти из всей этой истории.

Конец.