Глава 23.

Я просыпаюсь от ужасных судорог и головокружения. Холодный пот выступает на моем лбу, и мои конечности неудержимо дрожат.

Большую часть года я отравляла свое тело каждый день. Моя кровь привыкла к дозам гораздо большим, чем они были, когда я начинала. Тело пристрастилось к ядам и требует того, что раньше отвергало. Теперь я не могу обойтись без яда.

Я лежу на каменном полу и пытаюсь собраться с мыслями. Пытаюсь вспомнить, сколько раз Мадок был в походе, и говорю себе, что ему было неудобно в каждом из них. Иногда он спал, вытянувшись на земле, голова его лежала на пучке сорняков или на собственных руках. Иногда он был ранен и все равно сражался. Он не умер.

Я тоже не собираюсь умирать.

Я продолжаю говорить себе это, но не уверена, что верю в это.

Несколько дней никто не приходил.

Я сдаюсь и пью морскую воду.

Иногда, лежа там, я думаю о Кардане. Я думаю о том, каково это, должно быть, вырасти почетным членом королевской семьи, могущественным и нелюбимым. Вырасти на кошачьем молоке и пренебрежении. Быть произвольно избитым братом, на которого ты больше всего походил и который, казалось, больше всего заботился о тебе.

Представьте, что все эти придворные кланяются вам, позволяя шипеть и шлепать по ним. Но независимо от того, сколько из них ты унизил или обидел, ты всегда знаешь, что они нашли достойных их любви, когда никто никогда не нашел тебя достойным.

Несмотря на то, что я выросла среди народца, я не всегда понимаю, как они думают или чувствуют. Они больше похожи на смертных, чем им нравится верить, но как только я позволю себе забыть, что они не люди, они сделают что-нибудь, чтобы напомнить мне. Только по этой причине было бы глупо думать, что я знаю сердце Кардана благодаря его истории. Но меня это удивляет.

Интересно, что бы случилось, если бы я сказала ему, что не выбросила его из головы.

….

Они приходят за мной, в конце концов. Они дают мне немного воды, немного еды. К тому времени я слишком слаба, чтобы притворяться зачарованной.

Я рассказываю им все, что помню о стратегическом кабинете Мадока, и что он думает о намерениях Орлаг. Я подробно описываю убийство моих родителей. Я описываю день рождения, клянусь в верности, объясняю, как потеряла палец и как солгала об этом.

Я даже лгу им, по их же приказу.

А потом я должна притвориться, что забыла, когда они говорят мне забыть. Мне приходится притворяться, что я сыта, когда мне говорят, что я пирую, и напиваться воображаемым вином, когда все, что у меня есть — это стакан воды.

Я должна позволить им дать мне пощечину.

Я не могу плакать.

Иногда, лежа на холодном каменном полу, я задаюсь вопросом, есть ли предел тому, что я позволю им сделать, есть ли что-то, что заставит меня сопротивляться, даже если это обрекает меня.

Если так, то это делает меня дурой.

Но если нет, может быть, я монстр.

— Смертная девушка, — говорит Балекин мне однажды днём, когда мы одни в покоях дворца. Ему не нравится использовать мое имя, возможно, потому, что ему не нравится вспоминать его, и он находит меня такой же одноразовой, как всех человеческих девушек, которые прошли через Холлоу-Холл.

Я слаба от обезвоживания. Они регулярно забывают давать мне свежую воду и пищу, очаровывая меня иллюзорной пищей, когда я прошу об этом. Мне трудно сосредоточиться на чем-либо.

Несмотря на то, что мы с Балекином одни в коралловой камере, с охранниками, плавающими патрулями с интервалами, которые я считаю машинально, я даже не пытаюсь бороться и бежать. У меня нет оружия и сил мало. Даже если бы я смогла убить Балекина, я не достаточно сильный пловец, чтобы выбраться на поверхность до того, как они поймают меня.

Мой план сузился до выносливости, до выживания час за часом, без солнца день за днем.

Возможно, я не могу быть очарована, но это не значит, что меня нельзя сломить.

Никасия сказала, что её мать имеет много дворцов под водой и что этот, построенный в скале Инсвила и вдоль дна под ним, только один из них. Но для меня это постоянное мучение — быть так близко к дому и в то же время в нескольких лигах под ним.

Клетки висят в воде по всему дворцу, некоторые из них пусты, но многие из них содержат смертных с седеющей кожей, смертных, которые кажутся мертвыми, но иногда двигаются. Утопленники, охранники иногда называют их, и больше всего на свете это то, чем я боюсь стать. Помню, мне показалось, что я заметила девушку, которую вытащила из дома Балекина на коронации Даина, девушку, бросившуюся в море, девушку, которая наверняка утонула. Теперь я почти уверена, что не ошиблась тогда.

— Скажи мне, — произносит Балекин сегодня. — Почему мой брат украл мою корону? Орлаг думает, что понимает, потому что понимает жажду власти, но она не понимает Кардана. Он никогда особо не заботился о тяжелой работе. Конечно, ему нравились очаровательные люди. Ему нравилось создавать проблемы, но он отчаялся приложить реальные усилия. Никасия не хочет признавать, но она тоже его не понимает. Кардан, которого она знает, мог манипулировать тобой, но не этим.

«Это тест, — думаю я, — испытание, в котором я должна лгать, но боюсь, что моя способность улавливать смысл покинула меня».

— Я не оракул, — говорю я, думая о Вал Морене и убежище, которое он нашел в загадках.

— Тогда угадай, — говорит он. — Когда ты шествовала перед моей камерой в Башне забвения, ты предположила, что это потому, что я был с ним строг. Но из всех людей ты должна понимать, что ему не хватало дисциплины, и что я стремился его перевоспитать.

Он, должно быть, помнит турнир, на котором мы с Карданом сражались, и то, как он мучил меня. Я запуталась в воспоминаниях, во лжи. Я слишком устала, чтобы сочинять истории.

— В то время, когда я познакомилась с ним, он пьяный катался на лошади на уроке от уважаемого лектора, пытался скормить меня никси и напал на кого-то на пирушке, — говорю я. — Он не казался дисциплинированным. Казалось, он всегда добивался своего.

Балекин, кажется, удивлён.

— Он искал внимания Элдреда, — говорит он, наконец. — Хорошо это или плохо, но в основном плохо.

— Тогда, возможно, он хочет стать Верховным Королём ради Элдреда, — говорю я. — Или назло его памяти.

Это, кажется, привлекает внимание Балекина. Хотя я сказала это только для того, чтобы предложить что-то, что заставило бы его не думать слишком много о мотивах Кардана, как только я произношу эти слова, я размышляю, нет ли в этом какой-то правды.

— Или потому, что он злился на тебя за то, что ты отрубил Элдреду голову. Или за смерть всех своих братьев и сестер. Или потому, что он боялся, что ты можешь убить его.

Балекин вздрагивает.

— Замолчи, — говорит он, и я с благодарностью замолкаю. Через мгновение он смотрит на меня.

— Скажи мне, кто из нас достоин быть Верховным Королем, я или принц Кардан?

— Ты, — легко лгу я, глядя на него с отработанным обожанием. Я не говорю, что Кардан больше не принц.

— И ты сама ему это скажешь? — спрашивает он.

— Я скажу ему всё, что ты пожелаешь, — говорю я со всей искренностью, которую устало могу собрать.

— Могла бы ты пойти к нему в комнату и колоть его снова и снова, пока вся его красная кровь не вытечет? — спрашивает Балекин, наклоняясь ближе. Он произносит эти слова тихо, словно возлюбленной. Я не могу сдержать дрожь, которая проходит через меня, и я надеюсь, что он поверит, что это нечто иное, чем отвращение.

— Для тебя? — спрашиваю я, закрывая глаза от его близости. — Для Орлаг? С удовольствием.

Он смеется.

— Какая дикость.

Я киваю, пытаясь обуздать излишнее рвение при мысли о том, что меня отправят на задание подальше от моря, что у меня будет возможность сбежать.

— Орлаг дала мне так много, обращалась со мной, как с дочерью. Я хочу отплатить ей тем же. Несмотря на красоту моих покоев и деликатесы, которые я получаю, я не был создана для праздности.

— Красивая речь. Посмотри на меня, Джуд.

Я открываю глаза и смотрю на него. Черные волосы плавают вокруг лица, и здесь, под водой, видны шипы на костяшках пальцев и бегущие вверх по рукам, как острые плавники рыбы.

— Поцелуй меня, — говорит он.

— Что? — мое удивление искреннее.

— Разве ты этого не хочешь? — он спрашивает.

«Это пустяк, — говорю я себе, — определенно лучше, чем получить пощечину».

— Я думала, что ты был любовником Орлаг, — отвечаю ему. — Или Никасии. Не будут ли они против?

— Ни в малейшей степени, — говорит он мне, внимательно наблюдая.

Любые колебания с моей стороны покажутся подозрительными, поэтому я подхожу к нему в воде, прижимаясь губами к его губам. Вода холодная, но его поцелуй холоднее.

Выдержав достаточное, по моему мнению, время, я отступаю. Он вытирает рот тыльной стороной ладони, явно испытывая отвращение, но когда он смотрит на меня, в его глазах появляется жадность.

— А теперь поцелуй меня, будто я Кардан.

Чтобы выиграть время для размышлений, я смотрю в его совиные глаза, провожу руками по его шипастым рукам. Это явно испытание. Он хочет знать, как сильно он контролирует меня. Но я думаю, что он хочет знать что-то еще, что-то о своем брате.

Я заставляю себя снова наклониться вперед. У них одинаковые черные волосы, одинаковые скулы. Все, что мне нужно сделать, это притвориться.

….

На следующий день мне приносят кувшин чистой речной воды, которую я с благодарностью выпиваю. На следующий день они начинают готовить меня к возвращению на поверхность.

…

Верховный король заключил сделку, чтобы вернуть меня.

Я вспоминаю многие команды, которые я дала ему, но ни одна не была достаточно конкретной, чтобы приказать ему заплатить выкуп за мое безопасное возвращение. Он был свободен от меня, и теперь он охотно возвращает меня.

Я не знаю, что это значит. Возможно, этого требовала политика, возможно, он действительно не любил ходить на собрания.

Все, что я знаю, это то, что я испытываю головокружительное облегчение наряду с диким ужасом, будто это какая-то игра. Если мы не выйдем на поверхность, я боюсь, я не смогу скрыть боль разочарования.

Балекин вновь «зачаровывает» меня, заставляя поклясться в любви и верности к ним, в моей жажде убийства по отношению к Кардану.

Балекин приходит в пещеру, где я расхаживаю взад и вперед, каждый шорох моих босых ног по камню громкий в ушах. Я никогда не был так одинока, и мне никогда не приходилось играть роль так долго. Я чувствую себя опустошенной, униженной.

— Когда мы вернёмся в Эльфхейм, мы не сможем часто видеться, — говорит он, как будто мне будет этого очень не хватать.

Я так нервничаю, что не доверяю себе, чтобы произнести хоть слово.

— Ты придёшь в Холлоу-Холл, когда сможешь.

Меня удивляет мысль, что он предвидит жизнь в Холлоу-Холле, что его не посадят в Башню. Полагаю, его свобода — часть цены за мое освобождение, и я снова удивляюсь, что Кардан согласился заплатить.

Я киваю.

— Если ты мне понадобишься, я дам тебе сигнал, — красная ткань упадёт на твоём пути. Когда ты её увидишь, ты должна прийти немедленно. Я ожидаю, что ты сможешь придумать какое-нибудь оправдание.

— Я приду, — говорю я, мой голос звучит слишком громко в моих ушах.

— Ты должна вернуть доверие Верховного короля, оставить его в покое, а затем найти способ убить его. Не пытайся сделать это, если люди вокруг. Ты должна быть умна, даже если это займет больше одной встречи. И, возможно, ты сможешь узнать больше о планах твоего отца. Как только Кардан умрет, нам нужно будет действовать быстро, чтобы обезопасить военных.

— Да, — говорю я. Я делаю вдох, а затем осмеливаюсь спросить, что я действительно хочу знать.

— У тебя есть корона?

Он хмурится.

— Очень скоро будет.

Долгое время я ничего не говорю. Я позволила тишине затянуться.

Наконец Балекин не выдерживает.

— Гримсену нужно, чтобы ты закончила свою работу, прежде чем он начнет свою. Ему нужна смерть моего брата.

— Ах, — говорю я, мой разум мчится. Когда-то Балекин рисковал собой, чтобы спасти Кардана, но теперь, когда Кардан стоит между ним и короной, он, кажется, готов пожертвовать своим братом. Я пытаюсь разобраться в этом, но не могу сосредоточиться. Мои мысли улетучиваются.

Балекин улыбается акульей улыбкой.

— Что-то случилось?

Я почти сломлена.

— Я чувствую слабость, — говорю я. — Я не знаю, что может быть не так. Я помню, как ела. По крайней мере, я помню, что ела.

Он озабоченно смотрит на меня и зовет слугу. Через несколько минут мне приносят блюдо с сырой рыбой, устрицами и чернильной икрой. Он с отвращением смотрит, как я его пожираю.

— Ты избавишься от любой защиты, поняла? Ни рябины, ни связок дуба, ясеня и терновника. Ты не будешь их носить. Ты даже не прикоснешься к ним. Если тебе их дадут, ты бросишь их в огонь, как только сможешь скрыть это.

— Я понимаю, — говорю я. Слуга принес мне больше не пресной воды, а вина. Я пью его жадно, не заботясь о странном послевкусии или о том, как оно отдает в голову.

Балекин даёт мне больше команд, и я стараюсь слушать, но к тому времени, как он уходит, у меня кружится голова от вина, я измучена и больна.

Я сворачиваюсь калачиком на холодном полу своей камеры и на мгновение, прямо перед тем, как закрыть глаза, я могу почти поверить, что нахожусь в большой комнате, которую они вызвали для меня своим очарованием. Сегодня камень похож на перину.