Глава 9.

Таттерфелл ждёт меня, когда я возвращаюсь в комнаты, её глаза как у жука неодобрительно смотрят на меня, когда она поднимает брюки Верховного короля с моего дивана.

— Так вот как ты жила, — ворчит маленький имп. — Как червь в коконе бабочки.

Что-то в том, как меня ругают, утешительно знакомо, но это не значит, что мне нравится подобное.

Я отворачиваюсь, чтобы она не заметила моего смущения от того, какой беспорядок тут устроила. Не говоря уже о том, что, как и с кем я делала.

Поклявшись служить Мадоку до тех пор, пока она не расплатится со старым долгом чести, Таттерфелл не могла прийти сюда без его ведома. Хотя она и заботилась обо мне с самого детства — расчёсывала мои волосы, зашивала дырки на платьях, нанизывала ягоды рябины на нитку, чтобы меня не зачаровали — но именно Мадоку она клялась. Не то чтобы я не думала, что она не любит меня как-то по-своему, но я никогда не позволю себе больше ошибиться из-за любви.

Я вздыхаю. Слуги замка убрали бы мои комнаты, если бы я позволила им, но тогда они бы заметили мои странности, могли бы пролистать мои записи, не говоря уже о моих ядах. Нет, лучше запереть дверь и спать в полном беспорядке.

Голос моей сестры слышится из моей спальни.

— Ты рано вернулась. — Она высунула голову, показывая несколько предметов одежды.

Тот, кому ты доверяешь, уже предал тебя.

— Как ты сюда попала? — спрашиваю я. Я провернула ключ и встретила сопротивление. Пружины переместились. Меня учили скромному искусству взлома замков, и хотя я в этом не мастер, точно могу сказать, что я запирала дверь.

— О, — говорит Тарин и смеётся. — Я выдала себя за тебя и получила копию твоих ключей.

Я хочу ударить стену. Конечно, все знают, что у меня есть сестра-близнец. Конечно, все знают, что смертные могут лгать. Должен ли кто-то задать хоть один вопрос, на который, может, будет трудно ей ответить, прежде чем передать доступ к моим комнатам во дворце?

Честно говоря, я и сама врала снова и снова, и это мне сходило с рук. Я не могу запретить Тарин делать то же самое.

Мне не повезло, что сегодня вечером, когда она вдруг решает ворваться сюда, одежда Кардана разбросана по комнате, а куча его кровавых повязок всё еще лежит на низком столике.

— Я уговорила Мадока подарить тебе остаток долга Таттерфелл, — объявляет Тарин. — И я принесла все твои пиджаки, платья и драгоценности.

Я смотрю в чернильные глаза импа.

— Ты имеешь в виду, что Мадок позволил ей шпионить для него?

Губы Таттерфелл сжимаются, и мне вспоминается то, как сильно она может злиться.

— Разве ты не хитрая и подозрительная девушка? Тебе должно быть стыдно говорить такие вещи.

— Я благодарна за то время, когда вы были добры, — говорю я. — Но если Мадок отдал мне ваш долг, считайте, что он выплачен.

Таттерфелл недовольно хмурится.

— Мадок пощадил жизнь моего возлюбленного, когда мог бы забрать её по праву. Я обещала ему сто лет службы, и это время почти истекло. Не позорь мою клятву, думая, что можешь отклонить её махом руки.

Меня ужалили её слова.

— Ты сожалеешь, что он послал тебя сюда?

— Пока нет, — говорит она и возвращается к работе.

Я направляюсь в свою спальню, собираю пропитанные кровью Кардана тряпки, прежде чем Таттерфелл сделает это. Проходя мимо камина, бросаю их в огонь. Тот разгорается ярче.

— Итак, — спрашиваю я сестру, — что ты мне принесла?

Она указывает на мою кровать, где разложила мои старые вещи на чистых простынях. Странно видеть одежду и драгоценности, которых у меня не было на протяжении месяцев, вещи, которые Мадок купил для меня. Вещи, которые одобрила Ориана. Туники, блузы, боевое снаряжение, дублеты. Тарин даже принесла старый домотканый комплект одежды, в которой я обычно пробиралась по Холлоу-Холлу, и одежду, которую мы носили тогда, когда были в мире смертных.

Когда я смотрю на всё это, я вижу человека — себя, но в то же время и незнакомца. Ребёнка, который ходил на занятия и не думал, что то, что он учит, будет таким важным. Девушка, которая хотела произвести впечатление на единственного отца, которого знала, которая хотела место во Дворе и верила в честь.

Я не уверена, что мне теперь подходит подобная одежда.

Тем не менее, я вешаю её в шкаф рядом с двумя чёрными дублетами и одной парой сапог.

Я открываю коробку с драгоценностями. Серьги, подаренные мне на дни рождения, золотые браслеты, три кольца — одно с рубином, которое Мадок подарил мне на пиру Кровавой луны, второе с его гербом, которое я даже не помню, как получила, и тонкое золотое, подарок от Орианы. Ожерелье с резного лунного камня, камни кварца, из резной кости.

Я надеваю рубиновое кольцо на левую руку.

— И я принесла пару набросков, — говорит она, доставая блокнот и садясь, скрестив ноги, на мою кровать. Мы обе, конечно, не художницы, но её рисунки с одеждой понять можно. — Я хочу отнести их к своему портному.

Она нарисовала меня в чёрных пиджаках с высокими воротниками, с юбкой, разрезанной по бокам для лёгких движений. Плечи выглядят так, будто они в доспехах, а на некоторых рисунках было что-то похожее на блестящий металлический рукав.

— Они могут измерить меня, — говорит она. — Тебе даже не нужно идти на примерку.

Я долго смотрю на неё. Тарин не любит ссоры. Её манера справляться со всем происходящим хаосом в нашей жизни, должно быть, чрезвычайно помогает ей адаптироваться, — как будто она одна из тех хамелеонов, которые меняют цвет, соответствуя окружению. Она тот самый человек, который знает, что надеть и как себя вести, потому что она внимательно изучает людей и подражает им.

Она хороша в подборе одежды, которая может послать определённое сообщение — даже если сообщением на её рисунках было «держись от меня подальше» или «я отрублю тебе голову», и я не думаю, что она просто хочет помочь мне. И усилия, которые она в это вложила, тем более перед её собственной свадьбой, кажутся необычными.

— Хорошо, — говорю я. — Чего ты хочешь?

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она со всей своей невинностью.

— Ты хочешь, чтобы мы снова стали друзьями, — говорю я, переходя к другому тону для общения с ней. — Я ценю это. Ты хочешь, чтобы я пришла на твою свадьбу, и это здорово, потому что я хочу быть там. Но это… слишком много.

— Я могу быть щедрой, — говорит она, но не встречается с моими глазами.

Я жду. Долгое время никто из нас не говорит. Я знаю, что она видела одежду Кардана, брошенную на пол. То, что она не спросила об этом сразу, стало первой подсказкой к тому, что она чего-то хотела.

— Хорошо, — она вздыхает. — Это не имеет большого значения, но есть кое-что, о чём я хочу с тобой поговорить.

— Только давай без шуток, — говорю я, но не могу удержать улыбку.

Она стреляет меня взглядом с раздражением.

— Я не хочу, чтобы Локк был Мастером Пирушек.

— Не ты одна.

— Но ты могла бы что-то с этим сделать! — Тарин взмахивает руками, зацепляя юбки платья. — Локк жаждет драматических переживаний. И как Мастер Пирушек, он может создавать эти… я даже не знаю, как назвать это, — истории. Он не столько думает о вечеринках, еде, напитках и музыке, а скорее о динамике, которая может привести к конфликту.

— Хорошо… — говорю я, раздумывая, что это значит для политики. Ничего хорошего.

— Он хочет увидеть, как я буду реагировать на то, что он творит, — говорит она.

Это действительно правда. Например, он хотел знать, достаточно любит ли его Тарин, чтобы позволить ему ухаживать за мной, пока она смотрит на нас молча и страдает. Я думаю, он был бы заинтересован сделать со мной то же самое, но я оказалась слишком колючей.

Она продолжает:

— И Кардан, и Двор могут пострадать. Он уже разговаривал с Жаворонками и Граклами, выяснял их слабости, какими можно подтолкнуть их к ссоре и разжечь конфликт.

— Локк может принести пользу Жаворонкам. — говорю я. — Дать им повод написать балладу.

Что касается Граклов, если он захочет посоревноваться с их оргиями, думаю, ему следует постараться, хотя я достаточно умна, чтобы не сказать это вслух.

— То, как он говорит, на мгновение может показаться забавным, даже если это ужасная идея, — говорит Тарин. — Быть Мастером Пирушек для него ужасно. У него будет много любовников вдали от меня. И я буду ненавидеть это. Джуд, пожалуйста. Сделай что-нибудь. Я знаю, что ты хочешь сказать мне «я же говорила», но мне всё равно.

У меня есть большие проблемы, хочу сказать я.

— Мадок почти наверняка скажет, что тебе не нужно выходить за него замуж. Бьюсь об заклад, Виви сказала бы тоже самое. На самом деле, готова поспорить, они так и думают.

— Но ты слишком хорошо знаешь меня, чтобы начинать беспокоиться. — Она качает головой. — Когда я с ним, я чувствую себя героем истории. Моей истории. Когда его нет, всё не так.

Я не знаю, что на это сказать. Я могла бы сказать, что Тарин, похоже, создаёт историю, выдвигая Локка в роли главного героя, а себя в качестве его романтического интереса, который исчезает, когда её на странице нет.

Но я помню, как была с Локком, как чувствовала себя особенной, избранной и красивой. Теперь, думая об этом, я просто чувствую себя идиоткой.

Думаю, я могла бы приказать Кардану лишить Локка звания, но Кардан обиделся бы на меня за то, что я использовала свою власть над ним для чего-то мелкого и личного. Это сделало бы меня слабой. И Локк понял бы, что то, что его лишили титула, было моим решением, поскольку я не скрывала свою неприязнь. Он бы знал, что у меня больше власти над Карданом, чем можно предположить логически.

И всё то, на что жалуется Тарин, всё равно произойдёт. Локку не нужно быть Мастером Пирушек Верховного Короля, чтобы попасть в какую-то историю; титул только позволяет ему управлять этим в больших масштабах.

— Я поговорю об этом с Карданом, — лгу я.

Её взгляд скользит туда, где его одежда разбросана по моему полу, и она улыбается.