ГЛАВА 7. Мертвые розы

Всей правды лучше и не знать

Так легче жить и умирать

В сад гордых роз любви моей

Пришла зима, снег и метель

И демон шепчет мне во мгле

Что верности нет на земле

Тех, кто забыл про Божий Суд

Проклятья мертвых роз найдут.

Проклятье мертвых роз — Unrеаl

Приземление вышло неожиданно мягким — прямо в центр огромной кушетки на небольших ножках. Рин мигом утонула хвостом в подушках и накидках — впрочем, все они смотрелись удивительно органично, будучи сделаны в одной сине-янтарной гамме. Она это отметила как-то мимолетом, чувствуя, как выплескивается из тела сила, извиваясь черными угрожающими кнутами. Змейство, да где же это она? Как же это… как прекратить, не навредить, когда сердце разрывается от боли?

Вдох. Тихий, мерный. Из горла вырывается хрип вперемешку с шипением. Картина, висящая на соседней стене, с грохотом падает на пол. Теперь ее еще и стыд захлестывает. Несколько подушек рассыпаются прахом.

— Нет… — всхлип на грани слышимости.

Хвост молотит от бессилия, сбивая все вокруг в ком.

Колебание воздуха. Миг — и сильные, жесткие руки ловят ее, крепко, но не больно фиксируя. Мощный тяжелый хвост придавливает, не давая пошевелиться. Прямо на нее смотрят хищные алые глаза с золотыми звездочками. Теплое дыхание императора щекочет шею. На нем только легкая домашняя туника темных тонов, перехваченная поясом, волосы чуть мокрые — словно только из купальни.

Боль мешает думать, не дает сосредоточиться, мешаясь с испугом. Это конец. Ее легко, как пушинку, приподнимают, чужая сила обволакивает, унимая боль, закутывает, утихомиривает бушующую магию. Ее голова — на чужом плече. Длинные пальцы с острейшими когтями расплетают волосы, перебирая. Это какой-то абсурд.

— Тише, ши-аннэ, тише, змейка, — голос императора лишает воли, не дает противится, лучше любого успокоительного настоя.

Смешок.

— С этим меня еще никто не сравнивал…

Больше император Шелларион ничего не сказал, а у нее и говорить-то сил не было. Так и полулежала в объятьях всемогущего змея, постепенно уплывая в сон. Этот сон был совершенно чудесен, потому что там ее обнимал Нильяр, завертывая в кольца своего хвоста. Впервые с его лица слетела бесстрастная маска — пусть хоть немного, хоть чуть. Наследник выглядел встревоженным и расстроенным. А еще — безумно уставшим. Бедный. Слишком много дел, наверное, и не прилег.

Ох. Иршас обернулся, сверкнув глазами и стало боязно.

— Глупая девчонка. Чуть себя не угробила. — почти злое.

Странный сон. Как будто он уже все знает. Ее лицо обхватывают шершавыми ладонями, заглядывают в глаза, а потом — целуют. Крепко, собственнически, до головокружения, словно наказывая этим поцелуем.

Интересно, это ничего, что она свалилась на императора? Даже во сне охватывает липкий страх, и Нильяр, как будто в реальности, отпускает, обнимая уже бережно, сажает ее на хвост.

— Отец не сердится на тебя, а вот я — очень даже. Если еще и выяснится, что повод был пустячный…

Ох, зря он это сказал. Все ее сознание, всю сущность вновь затопила боль. От предательства родного человека. От того, что все ее опасения, до этого казавшиеся смешными, сбывались, от…

Наверное, она кричала и плакала. Чужая ладонь легла на лоб, обжигая жаром, и это странный сон закончился, оставив ее посреди пустоты и уютной темноты.

Там ее гладил по голове Эскайр тан Ши, поглаживая чешую длинной щеткой — словно натирал до блеска.

Она отчего-то четко помнила, что случилось до того, но вся боль и отчаянье были словно припорошены пеплом. Тан Ши, будто поняв, что Рин очнулась, резко вскинул голову. Теперь она могла его разглядеть, четко, без покрывала тьмы, впервые за время знакомства. Очень бледный — но не как мертвец, его кожа будто отливала каким-то перламутровым оттенком, с длинными темными волосами, иссине-черными, как вороново крыло, и такими же бесконечно-черными провалами глаз без белка и зрачка. Наверное, она должна была испугаться его мощи, но эта сила не давила — ласкала ее в своих прохладных кольцах. Спокойно и тихо… как дома. Хотя, почему как?

Тан Ши коснулся ее макушки, потрепав, словно малыша. Она ощущала его приязнь и смешливую теплоту — для нее одной.

— Мой долг — заботиться о душевном спокойствии моей жрицы. Я не стану стирать твою память, ты должна помнить все, что узнала, это важно. Но знай одно — никто тебя не разлучит с твоим принцем, змейка. Твоя кровь почти идеальна чиста, ты даже не полукровка, у тебя есть любящий отец и дорогие тебе друзья. Предательство — всегда больно, но согласись, лучше узнать сейчас, чем тогда, когда будет поздно?

Горло сдавило вновь, но Рин кивнула, соглашаясь. Он прав.

— И поэтому прекращай жалеть себя и распускать сопли, — резкое, — ничего непоправимого еще не случилось, вопреки всем чужим стараниям. Будь достойной своего звания, моя жрица.

Темные глаза нехорошо блеснули. В них жило то же безумие, что она видела в пустых глазницах Эрайша, та же жажда мести, смешавшаяся сейчас с искренней привязанностью к ней. Эту связь она ощутила неожиданно так полно и остро, что горло сжало. Встань, тряпка.

Она встала на колени, коснувшись лбом клубящейся тьмы — где здесь стены, где пол — было непонятно.

— Моя преданность всегда будет принадлежать вам, также, как и наследнику Нильяру, мой бог.

— И кого бы из нас ты выбрала? — насмешливое.

Как будто он говорит сейчас не о служении, а о чем-то ином. Или просто над ней смеется. И что сказать? Она облизала пересохшие губы, натолкнувшись на чужой пристальный взгляд, и чуть не рассмеялась от нахлынувшего облегчения. В нем не было ни страсти, ни даже простого интереса к ней, как к женщине, — только лукавая подначка. Но это не значит, что ответить легко. Теперь она, пожалуй, как никто, понимала глупых братцев-каэрхов. Надо будет обязательно попросить об их помиловании у Яра… потому что никому бы она не пожелал попасть между молотом и наковальней — между клятвой служения своему богу, замешанной на ее крови и уже нерушимых узах, и неменее жесткой клятвы и искренней приязни, связывающей ее с наследником.

— Я… — закашлялась, — мне лишь остается надеяться, что вы никогда не поставите меня перед таким выбором, мой бог, — только и смогла выдохнуть.

Молчание — тяжелое, тягучее. Тонкие ленты тьмы хлыстами обвиваются вокруг нее, обездвиживая. Чужие горящие глаза совсем рядом.

— А если поставит он?

— Я никогда не предам вас, господин мой тан Ши. Лучше принять смерть, чем предать.

Тоска. Сожаление. Насмешка.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

Как можно успокоить того, кого предавали? Не один раз, не два?

— Моя душа и так уже ваша, — в самый подходящий момент всплыли данные ей знания о жрицах, — мне осталось пройти последнее посвящение в вашем Храме и тогда уже я ни слова не смогу рассказать о вас. Ваши жрицы всегда были вам безусловно преданны. Я не могу убедить вас… да что там, я понимаю, что, случись такое, наверняка не выдержу пыток. Но если вы желаете, чтобы я молчала — я дам любой Обет.

Вопрос доверия… сложнее трудно найти. С чего всемогущему божеству доверять малолетней жрице? Одной из многих… Хлысты тьмы сжали, причиняя физическую боль, как будто бы это был и не сон. Заставили задохнуться, прокусывая губы клыками. Серебристо-голубые капли крови на покрывале тьмы. Сбившееся дыхание. Чужое лицо оказывается слишком близко, ледяная тьма дара растворяется в теле, заставляя сердце сжиматься еще сильнее, сбиваться дыхание. От восторга? От чужой мощи? От странной жажды? Укус почти невесом и неощутим — чужие клыки прошивают кожу на предплечье и резко выходят из раны. Боли больше нет — только ползет по коже онемение.

— Я поставил тебе свою метку, маленькая жрица. Она перенесет тебя при смертельной опасности в мой храм… скоро он откроется, — странная, нехорошая улыбка, словно он вспомнил нечто весьма занимательное, — я верю тебе. Надеюсь, твой избранник понимает, что ему всю жизнь придется делиться, — голос звучит прохладно, но во тьме глаз сверкают азартные искры.

Ему весело наблюдать за чужими трудностями. Было ли обидно? Нет. Теперь она окончательно поняла и приняла их странную связь. Он был частью ее, она — навсегда принадлежала ему, но и Эскайр тан Ши имел обязанности перед своей жрицей. Поймет ли это Нильяр? Смешно сказать, разве сможет ее согреть его ревность или же, напротив, его равнодушие?

Больше Рин не успела подумать ни о чем — просто провалилась в глубокий сон, на этот раз — без сновидений.

***

День был погожий, солнечный — без единого облачка, экзамены еще не скоро, с друзьями увиделись, только почему-то в горло еда не лезла. Казалось бы, чего печалиться? Нильяр ей ни словом, ни жестом о странном сне с истерикой не напомнил. Впрочем, в последние несколько дней они почти не виделись — только по ночам она чувствовала, как в дрему вползает чей-то золотисто-пепельный хвост, с силой прижимая ее к разгоряченному телу, как обвивают, щекоча, руки с длинными когтями, гладит кожу снегопад волос, но сил проснуться не находилось. Рин понимала — наследник хотел максимально укрепить связь со своим Щитом, напитать ее, дать им привыкнуть друг другу — ведь по сути, не так уж много их пока связывало. И не сказать, не объяснить, что он уже и так ей под сердце вошел, в душу проник и свернулся наглым холодным хвостом. Радовало лишь одно — соперниц не было и не предвиделось.

В тот день у них состоялся весьма занимательный разговор с императором Шелларионом, позволивший, наверное, по-новому взглянуть на расстановку сил в императорском семействе. Иршас приполз, когда она только-только встала, смерил задумчивым взглядом, щурясь.

— Дейирин Илшиарден Ашаэр… с тобой в последнее время много проблем. Но я рад, что мой сын наконец встретил правильную женщину, — алые глаза сощурились, словно видя ее насквозь, — да и твоя сила, пусть и сырая, впечатляет.

Вытянулась в струнку, щелкнув хвостом и склонив голову. Только потом вспомнила, что приветствие императорской семьи — это не парад на плацу. Смутилась, исправилась, вызывая беззлобное шипение.

Император стоял вполоборота — и казался таким же равнодушным и холодным, как и его сын. Правильная женщина. Наверное, он знает, о чем говорит. Ведь он не верит своей супруге, чтобы там не думал Нильяр.

— Я знаю, почему ты с-сорвалась, — звякнули браслет на руках змея.

Рин стиснула зубы, зажмурившись. Конечно, книги она наверняка оставила в беспорядке, ему не составила труда найти все и понять, что произошло. И хвала Эскайру, если это понял только император. Идиотка, Рин-э…

— Я еще не поблагодарила вас за помощь, мой Шаэ. Я в долгу. — поклон. Руки сложены, хвост изгибается в фигуре почтения.

— Полно, — взмах. Но чужой взгляд так и прожигает, — ты дочь Илшиардена, это бесспорно. Уж поверь, я проверяю любого, кто оказывается так близко рядом с моим сыном. Он… привязался к тебе, ты в него влюблена. Меня радует такой расклад. Привязанностью такого рода легче управлять, легче довериться друг другу, — цинично, расчетливо. А что она хотела? Радостного крика «добро пожаловать в семью.»? Так он рад. Сам же сказал, з-змей. — Полагаю, что ты создана с помощью генетического материала своего отца и магии кирино, поэтому, в некотором смысле, она действительно может считаться твоей матерью по магии. Хаос дает невообразимые возможности, но и спрашивает, — острый взгляд, — соответственно.

Искусственная кукла для чужих махинаций… наверное, Нильяр и Эскайр все же применяли этой ночью какую-то иную сильную магию, потому что ей удалось остаться почти спокойной — только на дне души шевельнулась усталость.

Неожиданно она поймала странный, пугающе теплый взгляд императора. Миг — и ее крепко обняли, целуя в лоб.

— Дети не в ответе за грехи своих родителей. У вас всегда есть шанс натворить собственных дел. Не думай об этом, дитя. И не печалься. Теперь за тобой и я тоже. А то, как ты появилась на свет, не имеет ни малейшего значения. Не думай, что мой сын будет считать иначе.

И на сердце потеплело. Два слова от того, от кого меньше всего ожидала их услышать…

— Спасибо, — на грани слышимости. И легкая усмешка в ответ.

Было ясно, что император никогда не допустит брака матери…нет, Анайлисы и отца, чтобы там мать не воображала о своих интриганских способностях. Впрочем, поняв это, Рин испытала только всплеск удовлетворения. Илшиарден… Судья, Палач, Отец. Он стал слишком дорогим и близким. Пусть найдет себе ту, что его оценит, что действительно будет любить. Но только как ему открыть глаза, не причиняя боли? Не возненавидит ли он после ее саму, как отражение обманщицы-матери?

Напоследок император Шелларион лишь намекнул, что знает — их с наследником связывает нечто сильнее и важнее помолвки. Наказал отлично учиться и быть как можно внимательней — и уполз, довольный, как змей. Хм… Вот уж чьей избранницей она бы никогда не мечтала стать.

Рин очнулась от хлопка по плечу — это Кио привлек внимание.

— Очнись, мечтательница, уже свадьбу планируешь? — беззлобно поддел.

Только глаза оставались печальными. Сколько еще у него тайн? Кио ведь рассказал далеко не все… Слишком упорно он отмалчивался в ответ на вопрос, с чего началась их вражда с советником. Что могло произойти, что он предпочел использовать и уничтожить собственного сына? Мысль крутилась в голове, казалось, разгадка где-то совсем рядом, вот-вот, еще немного — и она все осознает, вспомнит, поймет. Ведь она уже почти поняла, но потом… забыла. Но, когда догадка уже, казалось, смогла оформиться, ее отвлек резкий свист. Кио мигом оказался рядом, хватая за руку, а другой — заставляя пригнуться. Лэйри упала рядом. Рин даже не успела спросить в чем же дело, когда впереди мелькнула знакомо-ненавистная шевелюра. Только один-единственный иршас умудрился заработать себе от благодарных инаров несмываемо ярко-зеленую шевелюру. Тарой, давний недруг — еще со времен поступления. Давно же они не сталкивались… И он, похоже в компании. Только почему они прячутся? Разве может что-то угрожать здесь, в парке Академии, где любые драки между адептами строго запрещены?

Сынок карри вел себя на удивление тихо, да и скользил почти крадучись, как и двое его сообщников. Похоже, что они шли к той самой лазейке, через которую когда-то она сама убегала из Академии… Уже хотела было подняться, когда раздался снова резкий гулкий звук, от которого, казалось, дрогнула земля. Подруга кусала губы, что-то тихо шепча в траву, которая чуть колыхалась в ответ, будто отвечая. От прижавшегося к боку Киорана шел холод — некромант что-то магичил.

Ей не хотелось задавать вопросов, не хотелось знать ответа. Особенно, после найденного на паре у ее места информационного кристалла.

Слишком похоже на очередную не самую умную ловушку. Она протянула руку, сканируя — уж диагностические чары мастера отца и Нильяра его научили творить одними из первых. Нет, на первых взгляд он не опасен — не взрывающийся снаряд, не высасывающий магию или накладывающий проклятье артефакт… Но на сердце было неспокойно. Может, оставить?

За соседним столом уже с шумом размещалась компания инаров с потока архивного дела и Рин, решившись, спрятала кристалл в карман. Она займется этим позже.

В обед как раз удалось отлучиться, благо, их с Лэи домик был записан по — прежнему за ними, хотя Лэи (не иначе Нильяр все же поговорил с Повелителем) также разместили во дворце. Что ж, хватит мяться, пора. Рин коснулась пальцем матовой грани кристалла, активируя его вызубренной формулой. Та затуманилась, задрожала, выпуская тонкие нити магии, и те сжались, образую линзу, в которую проецировалось изображение. Чье-то воспоминание.

— Так больше невозможно, Раш, она позорит нас обоих своим поведением. — холодный голос с едва заметкой ноткой недовольства она узнала сразу же. В сердце что-то екнуло. В воспоминание попал край золотого хвоста, выглядывающего из-под двери.

— Ты же знаешь, если она вобьет себе что-то в голову, то не отступится, — собеседника Нильяра едва ли можно было узнать по голосу, да и на линзе его видно не было, но обращение было легко узнаваемо, — может, для него так будет и лучше?

— Но не для меня. Сейчас… слишком напряженная обстановка, чтобы давать волю настолько бессмысленным чувствам. Поговори с ней, — требует наследник, — это начинает мешать нашим планам.

Тихий стук, шорох. Движение вбок. Даже не понять, где именно происходит разговор.

— Попробуй ее удержи, — надменный и чуточку раздраженный ответ фэйри, — я не стану ей приказывать.

— Не заставляй меня идти на крайние меры…

Щелчок. Громкие шаги где-то вдалеке, которые вспугнули наблюдателя — и все исчезает.

Интересно, во что же хотят, чтобы она поверила? Почему-то мир перед глазами предательски расплывается.

Задавить гордость и… не верить. Она не будет верить, пока сама не встретиться с Нильяром и они не выяснят, что за подлец снова пытался вмешаться в эту игру. Пусть все так похоже, но она не настолько поглупела от своей любви, чтобы довериться врагу. А уж то, что-тот, кто ей этот кристалл подсунул, не друг — очевидно. Жаль, все так закрутилось, что не успела рассказать друзьям. Но кристалл был при ней — не стоит такими вещами разбрасываться.

Земля снова тряслась, но Кио уже тянул их вперед, почти таща прикрывшую глаза и тихо шепчущую фэйри на себе куда в самую глубь парка. Она даже и не знала, что сквозь эти заросли ведет вперед едва заметная, но явно используемая тропинка. Все чувства будто разом оглохли, мир дрожал, воплощая самый страшный кошмар из ее видений. Он давал ей услышать, прочувствовать его нужду и боль от происходящего. Она так задумалась, что даже не обратила внимания, когда они остановились. Только все чувства разом словно кипятком ошпарили — такой концентрированной ненависти она не ощущала нигде и никогда, разве что…

Некромант замер, тяжело дыша и поддерживая резко побледневшую подругу. Да, они тоже чувствуют… Они стояли в нише из густых зарослей, где на маленьком пяточке высилась странная беседка, увитая мертвыми черными розами. Та самая беседка из ее первого видения, которое послал мир еще в стране фэйри. Увядший букет и печально высохшая, потрескавшаяся чаша. У каменного надгробия горит негасимый огонь. Шаг, второй.

— Стой, — хриплое от Кио, — не надо.

Но она уже вошла внутрь. Собственный дар, ощетинившись, выглянул наружу. Наверное, черные извивающиеся нити на теле смотрелись дико, но сейчас Рин было все равно. Она хотела увидеть. Наконец-то увидеть это имя, высеченное четкими буквами в камне.

«Ллиотарену Ишардану шэр Нориш. Брату моей души. Навеки».

И высеченный же в камне портрет, с которого глядели те самые, безумно знакомые глаза. Глаза Киорана, глаза сумасшедшего убийцы из ее видений.

Она даже не смогла закричать — из горла вырвался только тихий хрип. Когти, вылезшие на руках, ранили кожу, но она ничего не чувствовала. Все было безумно просто. Все было невероятно сложно. Ответ был прямо перед носом. Черные розы хищно шевелились, будто готовые в любой момент впиться в живую плоть.

Мертвые розы чужой скорби и ненависти. Она ведь читала о втором кровном брате императора… О том, что он погиб, прикрывая отступление своего клана, погиб рядом с порталом в этот мир, но по ту сторону. О том, что никто, естественно, не видел его тела, она узнала от Нильяра — как-то у них зашел об этом разговор, но наследник весьма резко завершил эту тему — было видно — она ему неприятна. Не потому ли, что он знал об этом алтаре поклонения для мертвеца? Наверняка такой могущественный менталист не мог не почувствовать силы ненависти, которая окружила это место. Но не стал ничего делать — не смог пойти против отца.

Нет, это существо умерло не своей смертью от ран… пальцы коснулись камня, стебли хлестнули по руке, раня кожу.

Так легче жить — не зная всей правды. Легко ли умирать, зная, что тебя предали?

Клятые боги. Когда нужно, мир не желал подкидывать ни капли знаний. Или дело было в том, что смерть произошла не здесь и мир просто не мог ее «показать»? Но как же он смог стать личем? Живым мертвецом, обладающим разумом и жаждой крови, одержимым желанием воскреснуть? Но разве важен ответ сейчас?

Кровь впиталась в могильную плиту, словно ее и не было. Показалось, что портрет древнего иршаса на миг оскалил ядовитые клыки, презрительно щурясь. Кожу продрал озноб, и все же… Она не была уверена до конца, но, похоже, дан Ллиотарен имеет некоторое влияние над этим местом. Узнает ли он о том, что здесь происходит?

Рин обратилась, свертывая хвост клубком — еле уместилась в беседке.

— С-зови, Кио. Иди сюда и с-зови его.

Собственный дар колол холодными искрами. Эта душа нуждалась больше в помощи Палача, а не Судьи. Но вовсе не для окончательного развоплощения, нет. Не зря тан Эскайр с такой одержимостью жаждал встречи с кровником императора. Рин и сама не заметила, не поняла, когда ужасные жертвы вдруг отошли на второй план. Когда она по-другому стала воспринимать их страшного противника? И почему? Это было не колдовство, нет. Может, потому, что невозможно не изменить своего отношения к тому, с кем сливаешься душой, чью боль чувствуешь, как свою собственную. Это самое дикое. Он… стал ей дорог.

Рин не слышала, что тихо шипел Кио, оставшись за пределами беседки, но уловила печальные отголоски песни трав. Лэи все поняла и почувствовала, ее дорогая сестра и душа. Шелестел в кронах ветер, шептали цветы, склоняясь к земле, дрожали литаврами листья. Было ли им также больно?

— Возвращайся, сын Змеиного бога, забытый и преданный, утративший чувства и разум. Возвращайся, потому что тебя есть, кому ждать, есть, ради кого жить. Кровью твоей и силой своей призываю тебя, услышь меня. Пусть судьба сама сведет нас…

Грохот. Отблески кровавого зарева в небе. Переплетенные ладони друзей. И истошно пульсирующий амулет связи. Рин поспешно выползла из беседки, чуть в сторонку, впрочем, стараясь не высовываться и перемещаться, как настоящая змея.

— Рин-э, — голос Нильяра был каким-то надорванным. Снова промелькнули живые яркие чувства, — немедленно идите в деканат, найдите любого стража Академии и вызовите Айнире.

Воздух перестал казаться пряным, застревая в легких. Она подозревала, но…

— Что случилось, Яр? — сама не заметила, как впервые осмелилась назвать его по придуманному кратком имени, но, казалось, наследник этого даже не заметил.

Его голос снова звучал спокойно и сосредоточенно, только шипение продирало до когтей.

— То, чего мы и ожидали. Восстание в столице и основных городах Империи. Заговорщики неплохо подготовились. Академия скоро будет осаждена, без сомнения, связь работает последние иторы, и потому… Рин-э, я приказываю, не смей покидать Академию. Это — самое безопасное место, особенно, ваш, особый корпус. К твоим друзьям это также относится. Не с-смей никому верить, кроме Айнире — даже если мать родная придет к воротам.

Горькая улыбка сама собой тронула губы.

— Особенно, если она придет, — тихо подтвердила чужие подозрения.

— Значит, сама поняла? — показалось, или в равнодушном голосе промелькнуло сочувствие? — Береги себя, Рин-э. Береги для меня. Ты еще не в том состоянии, чтобы рваться в открытую схватку, змейка…

Амулет затрещал, зашипел и — позорно сдох. Связь заглушили.

Тихое «и ты» Рин уже произносила в пустоту. Худшие видения сбылись, началась война. Прямо здесь, рядом, за стеной. Мысль обожгла, заставив задрожать и резко прийти в чувство. Кио и Лэи стояли рядом, смотря хмуро, но понимающе. Киоран лишь только выдавил из себя нехотя под перекрестьем взглядов:

— Нет смысла заводить сейчас рассказ. Просто после очередного покушения на мою жизнь в детстве я стал… как будто кое-что вспоминать. Словно из другой жизни, где я был младше, чем сейчас, но у меня были любящие отец и мать. Я не помню, как умер тот ребенок, не знаю, переродилась ли так моя душа, но после этого я стал чувствовать окружающих меня куда лучше и осознал, что на руках Советника слишком много крови, что его злоба и жажда власти перекрывает все вокруг и нет практически никого, к кому бы он испытывал хоть какие-то теплые чувства. Но это все не так важно. Вам не каш-шется, — молодой иршас приподнялся на хвосте, взволнованно качнувшись, что нам стоит поспешить?

Только вот отправились они совсем не туда, куда приказал наследник. Нет, за эти несколько слов, за «береги себя» она бы ему душу отдала и выполнила любой приказ. Но безопасность других была превыше всего. Слишком уж странно вел себя Тарой с дружками.

Что ж, она оказалась права, к своему великому сожалению. Атаковать пришлось сразу, признаться, тело среагировало быстрее, чем она сама поняла, что делает. Натаскивали их хорошо… Вот из горла вырывается дикое шипение, когда Рин видит, как трое подлецов подкладывают под небольшой пролом магические бомбы — распакованные свертки. И как только добыли, как пронесли? Конечно, им надо успеть убраться из зоны поражения самим — потому и медлят. Вот один остается — два разворачиваются.

— Дрянь.

Их лица вдруг искажаются до неузнаваемости, тела изламываются, выгибаюсь в немыслимо-тошнотворных позах. Рядом ругается заковыристо фэйри, сбросив полностью человеческую личину. Красавица с острыми ушками превращается в зеленую гибкую деву, чей стан обвивают лианы, а длинные когти — почти в локоть длиной разрезают воздух. Полный острых клыков рот подменыша раскрывается в беззвучном крике ярости и ненависти. Фэйри ненавидят чистый первозданный хаос, слишком близко он к ним, к их природе. Слишком легко забыться и шагнуть за предел, упиваясь силой и вседозволенностью, а потом — сорваться в безумие. Тела тех, кто еще недавно был иршасами, поднимаются, дергаясь, как чужие марионетки. Сквозь них прорастают нити гнили, выступая уродливыми наростами.

Рин бы с радостью ушла в спасительное объятие обморока, да только прятаться здесь некуда.

— Мой тот, что остался у стены, — звенит голос Лэйри. Окрасившиеся зеленью волосы вьются-льнут змеями.

— Мой правый, — усмехается Киоран. В ладонях некроманта уже танцуют две черных плети, окруженные зеленоватыми огоньками. — Рин, остался последний. Не бей убогого слишком сильно, у него и так мозги плесенью проросли, — смешок. Но глаза мага смерти серьезные, холодные.

Рин прикрывает глаза, вновь призывая дар. Чешуя темнеет, заставляя тихо зашипеть, дернувшись — тепло тает под натиском леденящего холода. Это не иршасы и не живые существа. Это монстры. Плакать она будет позже, когда они останутся в живых, когда она вернется к Нильяру и все закончится.

— Суд мой да будет скор и справедлив. Веди меня, тан Ши, свою жрицу, — шепчут губы посвящение. Ладонь сжимает проявившийся фамильный клинок.

Ничто больше не имеет значения, кроме победы. Если стену разрушат, погибнут многие. Они просто не успеют сейчас никого позвать, а связь заглушена — на то и расчет. Дыхание замедлилось — транс помогал настроиться на бой. Все мысли пробежали в голове долю мгновения, а руки уже плели атакующий узор. Кажется, кое-что избранник забыл сообщить. Например, о том, что среди мятежников оказался хаосит, похоже, что чистокровный, и способный заражать своим хаосом других.

Противник просто смешон — медленный, неповоротливый увалень. Но почему он не падает от удара? Почему не течет чужая кровь? Удар, поворот, скольжение, дикий крик и шипение где-то на периферии. Бок обжигает болью, но дар холодит и успокаивает, не давая выпасть из транса. Она укутывает им клинок, смотря в пустые мертвые глаза предателя. Падали и смерть такая же. Оплетенный силой справедливости клинок входит в тело, как в масло. Разворот. Вытащить.

И содрогаться в мучительных спазмах тошноты, видя, как рассыпается прахом повергнутое тело.

Ее крепко обнимают за плечи, заставляя уткнуться носом в пропахшую кровью и потом тунику. Она не плачет, нет — тело просто содрогается в беззвучном крике. Может, потому, что в прошлый раз все было, как в тумане, а сейчас она убивала осознанно?

— Все хорошо, малышка, ата…

Лэи молча садится рядом, возвращаясь в образ милой девушки с зелеными глазами. Как бы то ни было — они вместе.