10

— Деб, а у твоего отца нервы как, крепкие? — тихо спрашивает Шон, и Дебби в очередной раз тяжело вздыхает.

С тех пор, как он узнал о том, кто ее папа, остроты из него прямо сыплются. И не все из них острые.

Деб только косится на него, такого бесстрашного, большого и брутального. И такого нерешительного. Они остановились на заправке, неподалеку от ее родного городка. И, чем ближе подъезжали, тем сильнее волновалась Дебби, явно заражаясь от Шона. Да, пожалуй, роспись в Вегасе была бы для них идеальным вариантом… Но теперь уже ничего не переиграешь. Если они не приедут, родные ее не поймут.

Дебби смотрит на пьющего колу Шона и принимает соломоново решение. Сначала надо склонить на их сторону самого авторитетного члена семьи. И это не шериф МакКорни.

— Мы сначала к бабушке Барб заедем, — говорит она, и Шон только кивает. Он в этих тонкостях не шарит, и ему, судя по всему, по барабану, с кем из МакКорни знакомиться в первую очередь.

Бабушка живет на своей ферме, в отдалении от города. Семейное гнездо МакКорни выглядит крепким и ухоженным. Это неудивительно, учитывая железный характер бабушки Барб.

— Заезжай, — командует Дебби, открывая ворота и указывая на дом впереди, — я сейчас закрою и подойду.

— Так давай подожду тебя?

— Не надо, я с Мелли поздороваюсь, — кивает на рыжую лошадь, пасущуюся неподалеку, Деб, и, не слушая возражений, идет через поле к ней.

Шон наблюдает, как лошадь поднимает голову, словно принюхиваясь, а потом приветственно ржет и топает к визжащей от радости Дебби.

Мотает головой и едет вперед. Он уверен, что Деб сейчас оседлает свою подружку и прискачет следом.

Останавливается неподалеку от входа в дом, снимает шлем, с наслаждением вдыхает свежий сельский воздух. Умиротворение, бл*…

Сейчас он пообщается со старушкой, очарует ее, потому что он, Шон Уокер, умеет очаровывать женщин любого возраста, и дело в шляпе. Шериф, конечно, покобенится, но дочка и бабуля уговорят… Правильно Деб придумала, стратег маленький… Он настолько расслабляется, что, когда слышится грохот, и рядом с ним появляется маленькая выбоина, даже не сразу понимает, что в него стреляют. Пялится на свой байкерский ботинок, припорошенный мелкими камешками, и из ступора выводит только лязг передергиваемого затвора и холодный женский голос:

— Здесь не рады индейцам, неграм, хиппи и белой швали. Пошел прочь с моей земли, ублюдок!

Шон поднимает глаза на сухонькую, очень маленькую женщину на крыльце, переводит взгляд на очень большой обрез в ее руках… Мыслей в башке нет, кроме: "Вот еб**ный пи**ц…"

Женщина целится, уже не рядом, а прямо в него, явно не желая больше разговаривать, Шон понимает, что нихера не успевает, да и слов как-то не находится, сзади нарастает топот. И его Дебби кричит, спрыгивая с лошади буквально на бегу:

— Бабушка! Это мой жених!

Старушка все еще время целится в него, не обращая внимания на слова внучки, и Шон обливается потом от мысли, что она, может, глухая. И подслеповатая… И сейчас впарит ему заряд в ногу. Или еще куда… Вот это да… Вот это, бл*, познакомился с бабушкой будущей жены…

А Деб, слетев с лошади, становится прямо на линии выстрела, и Шон дергается, пытаясь задвинуть ее за спину. Ну мало ли, у старушки и так не все дома, а тут еще и палец дрогнет…

Но Барбара МакКорни опускает оружие, смотрит на маленькую воинственную Деб и улыбается. Очень знакомой улыбкой, глядя на которую Уокер отчетливо понимает, как его Деб будет выглядеть в старости.

— Цветочек мой!

Они обнимаются, совершенно не обращая внимания на чуть не обмочившего штаны Шона, который на отходняке достает сигарету и прикуривает. Смотрит с удивлением на подрагивающие пальцы. Нихера себе. Познакомился. Это если у нее бабушка такая, то чего ждать от папаши?

— Бабуль, это мой Шон, помнишь, я тебе рассказывала? — Деб, наконец, вспоминает о своем будущем муже и поворачивается, чтоб представить его. А вот Шону не сильно нравится, что бабуля палец со спускового крючка не сняла. Он этот моментик прям отслеживает.

— Да… — бабуля-божий одуван смотрит на него так, что Шон ощущает себя, словно опять под прицелом. Бл*… Пи**ц какой-то, надо в себя приходить уже! Он — взрослый, до охерения серьезный мужик, от одного его взгляда в тюряге в стороны отшатывались… Чего ему какая-то там бабулька?

Но чуйка не слышит доводов мозга и упорно продолжает верещать: "Вали придурок, вали нахер! Тебя кончат сейчас!".

Шон, стараясь лыбиться не криво, подходит ближе подает руку, соображая лихорадочно, пожать? Поцеловать? Оба действия кажутся безнадежно тупыми. Идиот, бл*.

— Добрый день, мэм, — он в итоге вежливо кивает, и, как военный, прикладывает пальцы к голове. Тоже идиот…

— Идиот, — резюмирует старуха, — кто к пустой голове прикладывает? Деб, милочка, где ты его откопала?

— Баб, не надо так, — поджимает губки его девочка, — я его люблю!

И подбородок так умилительно задирает. Шону одновременно хочется ее расцеловать, закружить по двору на руках и трахнуть. Очень клевое сочетание.

— Что-то глаза у него совсем дурные, — качает головой вредная старуха, а именно так ее Шон решает про себя называть, чтоб не скатываться к мату. Это вроде как неуважительно по отношению к старшим. Даже если очень хочется. А ему ну очень хочется.

— Так бы и сожрал тебя прямо здесь, мерзавец, — продолжает старуха как ни в чем не бывало, игнорируя аханье внучки и демонстративно нейтральное выражение на лице Шона.

Ну, ну а чего делать? Лаяться с ней? На крыльце ее дома? Кода у нее нехилый такой обрез в руках? Как она вообще им воспользоваться умудрилась? Как ее отдачей не снесло? Веса-то, как в кошке! Шон удивленно оглядывает мелкую, но очень жилистую фигуру, и старуха неожиданно припечатывает язвительно:

— Да он, я посмотрю, на всех так пялится!

— Шон! — тут же поворачивается к нему Деб, делая страшные глаза.

Шон опускает голову, молчит. Терпит. И думает, насколько его терпения вообще хватит.

А еще думает, что, может, пока не поздно, брать Деб, бросать поперек байка, как раньше ковбои в этих местах хватали красивых индианок, и сваливать, пока не поздно? И хер с ним, со знакомством. Потом как-нибудь познакомится… Лет через десять… Пятнадцать… Двадцать…

— Ну проходите в дом.

Шон смотрит, как старуха приглашающе ведет обрезом, и понимает — поздно. Уже поздно.