Глава 14

Лифт не жду — эти дурацкие кабины мне теперь навевают болезненные воспоминания. Спускаюсь по лестнице. Опустошение, сменившее гнев, окрашено в оттенки грусти и жалости к себе, и даже стены «Созвездия» кажутся серыми и унылыми. Я уверена, что не успела влюбиться в Гесса окончательно и бесповоротно. Так разве бывает за столь короткое время? Думаю, нет. Всё просто: я так бурно реагирую на случившееся из-за элементарной обиды на несправедливость. Всё скоро пройдёт — повторяю это как мантру.

Оно помогает, и к концу лестницы я подхожу в спокойном, даже немного заторможенном состоянии. Зато план действий нарисовался чётко — первым делом иду в раздевалку. Мне нужно оставить в шкафчике форму и бейдж.

Захожу — там никого. Поставив опустевшую сумку на скамейку, достаю свою повседневную одежду. Конечно, она не брендовая, но от этого ничуть не хуже той, что покупал мне Гесс. Всхлипываю. Нет, не из-за одежды. Просто яркие картинки, непрошено врывающиеся в память, делают больно — он ведь был таким заботливым, страстным и нежным…

Отгоняю их. Снимаю форму и, аккуратно повесив на вешалку, убираю в шкафчик. Опять душу разъедает досада. Жаль, у нас с этой формой все могло сложиться иначе.А может, и не жаль. Все же я получила деньги. И хороший жизненный урок. А ещё я скоро увижусь с мамой.

— Ну как отработала? — раздаётся неожиданный вопрос от двери.

Я резко оборачиваюсь на голос. Вот ведь непруха! На минуту зависла, размышляя, и попала под прицел внимательного взгляда Зои. Я даже не услышала, как она вошла.

Поспешно хватаю футболку и натягиваю на себя.

— Нормально, — отвечаю, выныривая из горловины, и берусь за джинсы.

— Ага, я вижу, — понимающе тянет она и делает большие глаза, — такие красноречивые отметины об этом твоём «нормально» без слов сообщают, какое оно на самом деле.

Я вспыхиваю и спешу натянуть штаны.

— Не понимаю, о чем ты, — ухожу в глухой отказ.

— Ну как же… Уезжала на выходные с Гессом, возвращаешься вся в засосах, — Зоя не оставляет надежды поймать меня за жабры. — А он тоже утром весь сияющий в «Созвездие» влетел.

Застёгиваю молнию и закидываю сумку на плечо, сохраняя невозмутимость, а у самой всё внутри трясётся.

— Не выдумывай, Зоя. У меня есть жених, и вчера он сделал мне предложение. Я его, разумеется, приняла и, конечно, мы отметили столь знаменательное событие, — вру со скучающим видом, — теперь вот придётся уволиться. Подготовка к свадьбе. Много дел. Он настаивает.

— А-а… Как? — теряется Зоя, но я перекидываю сумку на другое плечо, машу ей рукой и вылетаю из раздевалки.

Спешу к менеджеру. Мне ещё с ним объясняться. Правда, Михаилу сказка про свадьбу не прокатит. Наверняка наплюёт на обстоятельства и заставит две недели отрабатывать. Ему придётся рассказать полуправду. Мне две недели никак нельзя тут оставаться.

Влетаю в холл.

Старший смены за стойкой, но, как обычно, занят отчётами. Я подхожу, кладу ключ-карту на каменную столешницу и этим привлекаю его внимание.

— Михаил, не могли бы мы с вами переговорить в кабинете? — спрашиваю, стараясь не показывать волнения.

Менеджер хмурится, явно подозревает неприятные известия, но закрывает ноутбук и встаёт. Без лишних вопросов отправляется в кабинет, а я семеню за ним.

— Полагаю, ты хочешь поговорить о переводе в другой филиал? — спрашивает, как только дверь кабинета закрывается.

Хорошая возможность, но мне не подходит.

— Нет, об увольнении, — говорю, даже не пытаясь присесть на стул.

Впрочем, мне и не предлагали.

— Даже так? Что случилось? Гесс тебя обидел? Совершил что-то противоправное? — встаёт в стойку Михаил, и я вижу, как заостряются черты его лица. Он сейчас похож на хищного зверя, учуявшего добычу. — Маргарита, ты должна помнить, что находишься под защитой компании, и если кто-то из клиентов допустил…

— Нет-нет, — перебиваю охоту на ведьм, вернее, ведьмаков. Как бы там ни было, клеветать на Гесса я не намерена. Как и не намерена раздувать скандал. — Дело не в этом. Меня никто ни к чему не принуждал. Дело в том, что выполнив два индивидуальных заказа, я поняла — это не моя работа. Я узнала много того, чего никогда бы не хотела знать, — на ходу сочиняю историю, которая смогла бы выглядеть достоверной и весомой без лишних подробностей. — Этот груз новых знаний на меня сильно давит. Я чувствую, что близка к срыву. Считайте, что я не подошла для работы в консьерж-сервисе по состоянию здоровья.

Выдала полный бред и даже голову в плечи вжала, приготовившись к жёсткому разоблачению. Но нет.

— Что ж, ясно. К сожалению, ты не первая, кого ломает консьерж-сервис, — понятливо вздыхает Михаил. — Очень жаль. Я чувствовал в тебе потенциал.

Говорит всё это, доставая из ящика стола лист А4, потом двигает его к краю стола, явно приглашая меня написать заявление.

Неужели вышло? Так просто? Спешу присесть на посетительский стул и разделаться с работой раз и навсегда.

— Мне заплатят? — спрашиваю, занеся ручку над графой «подпись».

— Разумеется. Как только клиенты закроют контракты и напишут, что не имеют претензий к их исполнению.

Пусть только попробуют! Пожалуй, я не буду пока рассылать сделанные в квартире Гесса фото по пабликам и провоцировать его на скандал. Моя маленькая месть свершилась, а подставлять агентство не стоит. Думаю, мажор догадается не поднимать волну, которая ничем хорошим не закончится. А если не догадается, я буду действовать по методу Вязьмина — шантажом. Для него мне сделанные фото и понадобятся. Как говорится: с кем поведешься, так вам всем и надо!

— Не сомневаюсь, что у них не будет нареканий, — говорю, поставив подпись под заявлением и встаю. — Форму я оставила в шкафчике. Спасибо вам за всё. Несмотря ни на что, я благодарна сервису — получила огромный опыт.

Прощаюсь и покидаю кабинет. Мне нужно добраться до своей комнаты в коммуналке, сложить вещи и сегодня же уехать к маме. Не хочу оставаться в столице ни дня больше.

И я всё успеваю. Правда, не уверена, что забрала из съёмной комнаты все необходимое. Я погружена в свои мысли. То вспоминаю хорошие моменты, случившиеся в минувшие выходные, и печалюсь, что их больше не будет, то ругаю себя за слабость. То уговариваю, что все к лучшему, приводя сомнительные аргументы типа «опыт — сын ошибок трудных». Или убеждаю себя, что за получение сверхприбыли надо чем-то непременно расплатиться…

Я очень рассеяна, витаю где-то за пределами реальности и вспоминаю о разряженном телефоне только в электричке. Вот балда! На счёте есть много денег, но я от станции такси не смогу вызвать — придётся на автобусе ещё сорок минут ехать. Почему-то эта несправедливость кажется особенно обидной, и всю дорогу я еле сдерживаю слезы.

Из электрички выхожу, как выжатый лимон, и тащусь на остановку, еле-еле перебирая ногами.

— Ритка, ты?! Вот не ожидал увидеть! — неожиданно окликает меня мужской голос.

Я на него оборачиваюсь. А это мой одноклассник. Лешик Самойлов. Стоит, опираясь на дверь отцовской старенькой машинки, и во весь рот улыбается. Весь нарядный: в яркой футболке, трениках и сланцах на белый носок…

Уныло машу ему рукой:

— Привет, Лёш. А ты чего тут? Встречаешь кого-то? — спрашиваю, проявляя учтивость, а не потому что мне на самом деле интересно.

Одноклассник после школы переехал в город, в котором и находится станция. Проку мне с него ноль, а простой разговор поддерживать слишком сложно.

— Таксую, — с гордостью сообщает Лешик, и мгновенно становится в моих глазах куда интереснее, чем секунду назад.

Удивительно, но я испытываю короткую, но настоящую радость от замаячившей на горизонте перспективы!

Ну ведь слава богу! Значит, не все потеряно, и я не отморозилась на века, раз умею радоваться мелочам. Я поворачиваю в сторону одноклассника всем телом, а не только головой, и мой шаг обретает недостающую ему ранее бодрость.

— Супер! — восклицаю я. — До дома меня довезешь? Сколько?

— Три сотни, — важно заявляет Лешик, — но тебе скидка. За двести давай.

Двести рублей я точно наскребу или у мамы возьму, если не хватит.

— Давай! — с радостью соглашаюсь и запрыгиваю в беленькую развалюшку с такой радостью, с какой не ездила на лимузине Вязьмина.

Как в мире все относительно и как быстро меняется, однако!

Мы с Лешиком всю дорогу болтаем. Он мне рассказывает про кого из одноклассников что знает и вообще все новости района, я поддакиваю и хихикаю. Мой спаситель хоть и учился с двойки на тройку, но оказывается прирождённым таксистом — кого хочешь заболтает. Лучше психотерапевта работает — ответственно заявляю, потому что до дома я доезжаю совсем в другом настроении. Мне по-прежнему грустно и больно, но хотя бы не хочется с порога броситься маме на грудь с рыданиями.

Я расплачиваюсь с Лешей и толкаю калитку. Тепло заполняет всю душу — мама поливает грядки. Она поворачивается на скрип дверцы, бросает шланг и всплескивает руками:

— Риточка! — счастливо кричит на весь участок, закрывает воду и спешит ко мне, раскинув руки.

Я с удовольствием утопаю в родных объятьях и утыкаюсь маме в пышную грудь. Она у меня настоящая русская красавица: нежный румяный овал хранит былые формы без пластики, толстая русая коса доходит до пояса, выразительные синие глаза смотрят на мир с восторгом. Мамуля высокая — выше меня почти на голову. И фигуристая, да. Почти как Афродиты Вязьмина. А запах от неё такой родной, что щемит сердце.

— Мамочка, я так соскучилась! — шепчу и целую её в щеку.

— И я, моя рыбка, идём скорее в дом.

Мама отбирает у меня сумку и за руку тащит в родные стены.

Дома пахнет домом, и всё вокруг знакомое до боли в сердце. Мася трется о ноги и мурчит, как трактор — она старенькая, ей пятнадцать лет, но она у нас бодрячком. Белая шерстка всегда блестит чистотой, и мышей наша кошка ловит, как молодая. Наклоняюсь и беру любимицу на руки: глажу, целую в мокрый носик, оправдываюсь за то, что не могла приехать раньше.

Я принесла Масю домой, когда училась во втором классе, и конечно, кошка меня не забыла, она меня всегда рада видеть. Я знаю, что будет дальше: теперь она не отойдёт от меня ни на шаг и будет со мной спать. Но почему-то именно сегодня я этому рада до слез умиления. Наверное, потому что это подтверждает: я не зая! Есть те, кто меня очень любит и выделяет из серых масс.

— Голодная сильно? Мясо с картошкой греть или быстро блинов напеку, и со сметаной и ягодами поешь? — спрашивает мама из кухни.

Задумываюсь и понимаю, что ничего весь день не ела. Вообще даже не вспомнила о еде. А сейчас почувствовала страшный голод — оживаю.

— Всё буду, мам. Но по чуть-чуть, — кричу и прохожу в свою комнату.

Хочу переодеться в домашнее и поставить, наконец, телефон на зарядку.

Мы скромно с мамой живём, и дом требует хорошего ремонта. Только сейчас я ничего этого не замечаю — тут у меня своя просторная комната, и по дому не ходят чужие люди. Этот несомненный плюс начинаешь ценить, только пожив в коммуналке.

Ничего-ничего, я всё решу! Тем более теперь у нас есть деньги, и я прямо завтра займусь поиском бригады мастеров.

Ставлю телефон на зарядку и пока переодеваюсь, он оживает, подавая сигналы о пропущенных сообщениях и звонков. Беру аппарат и открываю их. Там сообщение от банка: Вязьмин перечислил обещанные полмиллиона. Сообщение от Михаила — оба заказчика завершили заказы без претензий, и бухгалтерия меня рассчитает в ближайшую зарплату. И… Голосовое от Гесса.

Накрывает дежавю, утром было почти то же самое. За исключением моего душевного состояния. Сейчас я радуюсь хорошим новостям про деньги тоже умеренно, а вот увидев сообщение Гесса, моё сердце ухает только на миг. А затем быстро возвращается на место и бьется ровно. Я откидываю телефон на кровать. Даже не буду слушать, что мне там сказал дед Мазай хренов.

Я решительна, как парашютист перед прыжком — иду в кухню, так и послушав голосовое от предателя. От запах картошки с мясом во рту скапливается слюна ещё в зале. Я буквально вбегаю в кухню и забираюсь с ногами на любимый стул у окна. Мама ставит передо мной тарелку с жарким, кладёт на её краешек ломоть ржаного хлеба и дополняет композицию блюдцем с малосольными огурчиками. Я приступаю к еде, не теряя ни минуты. Это даже вкуснее чёрной икры.

Мама выливает на сковороду тесто и поворачивается ко мне.

— Рит, что случилось? — спрашивает, делая вид, что не встревожена. — Ты как из голодного края и вся кипишь, будто к взрыву готова.

Вот как она догадалась? Как заметила? Мы виделись-то пять минут максимум, и то я очень старалась не подавать виду. Откусываю огурец и хрущу им, решая — поделиться с мамой своей печалью или нет?

— Да все хорошо, мамуль, — отвечаю, вздохнув, — даже очень. У меня теперь есть много денег. Хватит на учёбу и на ремонт. Вот только мне не понравилось их зарабатывать.

Мама ахает и роняет лопатку, которой только что перевернула блин.

— Ты не беременна?

Я давлюсь картофелиной.

— О господи, мама! Я не про то! И деньги я зарабатывала не тем местом, про которое ты подумала! — возмущаюсь подобному намеку. — Просто твое предчувствие тебя не обмануло — от этих богатеев лучше держаться подальше. Никудышные они люди.

Мама, по всей видимости, моим словам не верит, потому что продолжает гнуть свою линию:

— Риточка, но ты знай: если что, мы ребёночка обязательно поднимем и воспитаем. Помни, что мне ты можешь сказать всё.

— Я помню, мама, — угрюмо бурчу.

— А про богатеев это не предчувствие, а личный опыт, — заявляет мама как ни в чем не бывало и ставит тарелку с блинами на стол.

А за ней вазочку с перетертой клубникой и кружку чая. Я сижу, изумленно выгнув бровь.

— А ты-то когда успела с ними пообщаться?

Мне казалось, я про маму знаю всё, и с олигархами ей встречаться было негде. Она родилась и выросла в этом самом посёлке. Единственный поздний ребёнок у бабушки с дедом. К сожалению, их уже нет в живых, но это их дом. Училась мама на зоотехника в городе, в который и есть ближайшая железнодорожная станция. Мама даже в общежитии не жила — ездила туда и обратно на автобусе. А когда окончила, вообще поехала по распределению работать в деревню на краю области — откуда там олигархам взяться?

Зато там взялся мой отец — Удачин Андрей. Они с ним, по маминым рассказам, влюбились друг в друга с первого взгляда и буквально тут же поженились, а через семь месяцев родилась я — недоношенная немного вышла. Поэтом, наверное, ростом пошла не в маму. Хотя… Я ведь никогда не видела отца, может, я в него. И родни его я тоже никогда не видела. К сожалению, вскоре после моего рождения папа погиб — дом, в котором мы жили, сгорел, когда папа спал после ночной смены, а мама пошла со мной гулять, чтобы ему не мешать. Вот тогда случилась беда. В том пожаре сгорело всё, и фотографии тоже. А сам папа был приезжий откуда-то с Северного полюса и с родственниками не общался. В общем, мама после этого вернулась в родной посёлок к родителям и с тех пор жила тут безвылазно и замуж больше не вышла.

— Да было дело, — говорит мама, вздохнув, и глаза прячет, — ещё до твоего рождения. Но я на всю жизнь урок усвоила.

Очень интересно.

— Расскажешь? — спрашиваю аккуратно.

— Куда я денусь? Раз сказала «а», скажу и «б». А ты расскажешь?

— Конечно. Давай после ужина завалимся на мою кровать и будем болтать.

Мы с мамой любили так делать, вот и сейчас я спешу закончить ужин, чтобы поскорее перейти к увлекательному времяпровождению и окончательно выкинуть из головы сообщение Гесса. А то нет-нет, да и тянет его прослушать.

Пьём чай с выпечкой, но я уже сыта и осиливаю лишь один блинчик. Мама видит моё нетерпение и тоже не разводит чайные церемонии. Убираем со стола и идём в комнату. Мама достаёт чистое белье, и мы застилаем кровать в четыре руки. А телефон, зараза, так и маячит перед глазами, искушая, всё время попадаясь под руку.

— И где же ты познакомилась с богатеями? — спрашиваю, чтобы отвлечься.

— Не я, подруга моя. Ты её не знаешь, — говорит мама, и я с облегчением выдыхаю, — потому что она уехала после того случая жить в другой город.

— Мне уже страшно, мам, — берусь за кончики пододеяльника, а мама за два других, — надеюсь, все живы?

Мы встряхиваем одеяло и стелим на кровать. Маська только этого и ждёт — ныряет под него и замирает. Я переодеваюсь в пижаму и забираюсь к кошке, а мама ложится на одеяло.

— Да нет в той истории криминала, — говорит задумчиво, глядя в потолок, — она про глупость девичью и доверчивость.

О, ну точно как моя!

— Он разбил ей сердце? — догадываюсь я.

— Да. Красиво ухаживал, рассказывал увлекательные сказки, водил в удивительные места, читал стихи и рисовал её портреты. Она влюбилась страшно. Прогуливала учёбу, врала родителям и нам — подругам. А потом в один прекрасный день он помахал ей рукой и укатил в столицу.

— Ну, мам, справедливости ради хочу заметить, что так и бедные парни иногда поступают.

— Да, но он ей сказал на прощание, что хотел бы на ней жениться, только ему никогда не разрешат этого сделать родители. А если он пойдёт против их воли, его лишат наследства.

— М-да, то есть он ей прямо в лоб сказал, что деньги ему дороже любви?

— Именно. Моя подруга тогда страшно обиделась на всех мужчин и поклялась себе никогда не выходить замуж.

— Бедная! Надеюсь, она передумала со временем?

На улице темнеет, а свет мы не включали. Болтаем в темноте, и от этого разговор ещё проникновеннее.

— Нет, не передумала. Тем более что этот богатый обманщик заделал ей ребёночка, и, как ты понимаешь, нужда в муже отпала.

— Ну, мам, мужей же не только ради детей заводят, — хмыкаю я, — есть же и счастливые пары.

— Конечно! Но просто не всем это дано и не всем надо. Видимо, моей подруге не надо. Но знаешь что?

— Что?

— По твоей реакции я вижу, что с тобой ничего подобного не произошло, и это замечательно! Мне стало гораздо спокойнее, и теперь я готова выслушать все твои жалобы.

В этот момент я понимаю, что не надо маму расстраивать правдой и выдаю примерно то же самое, что и Михаилу. Потом рассказываю про жуткие рабочие задания: как пришлось изображать невесту мажора и стать его сообщницей в афере, про чокнутого скульптора и его кладбище шедевров. Привираю на ходу, используя ещё и странности из красной папки. Мама то охает, то смеётся, то вздыхает.

— Очень хорошо, что ты там больше не работаешь, — заключает она, целует меня в лоб, желает спокойной ночи и уходит.

А я таки тянусь к телефону и нажимаю на треклятую запись, иначе мне не уснуть.