Глава 16

— Ну точно моя копия! — счастливо восклицает Богдан Алексеевич, выслушав мой подробный рассказ о желании учиться ландшафтному дизайну в Испании.

Мы завтракаем вдвоём — мама на работе, — и Вязьмин допрашивает меня о планах на будущее. Выпроводить его обратно в Москву маме вчера не удалось. Ушлый скульптор своим привычным способом — угрозами пойти на постой к соседям и выставить нас перед ними не в лучшем свете — просачивается в дом и, кажется, собирается здесь поселиться навеки. Его не смущают ни мамины возмущения, ни отсутствие привычной роскоши и удобств.

Хотя, может, ему всё нравится, потому что Василий ещё вчера привёз — не иначе как из города — две сумки деликатесов, кофеварку, раскладушку с ортопедическим матрасом и две сумки вещей. Мама ругалась, порывалась скульптора побить, взывала к моей помощи, но я была слишком на неё обижена и встала на сторону новоявленного папаши.

Ох, даже про себя так называть Вязьмина дико.

Естественно, я не воспылала к Богдану Алексеевичу внезапными дочерними чувствами, но он, в конце концов, такая же жертва, как и я. Теперь приходится создавать видимость альянса и слушать всё, что он говорит. Но что ещё занятно, кошка тоже принимает нашу сторону и сейчас сидит у Богдана Алексеевича на коленях, выпрашивая вкусняшки.

— С чего такие выводы? — уточняю, намазывая на свежую булочку утиный паштет.

До этого его заявления наш разговор скользит по нейтральным, не касающимся родственных отношений, темам. Мне интересен столь резкий переход. Что дальше?

— Ландшафтная архитектура…

— Дизайн.

— Без разницы. Всё равно мои гены.

Логика, как обычно, своя собственная. Скульптура, ландшафтный дизайн и ландшафтная архитектура совершенно разные направления.

— Богдан Алексеевич, да бросьте вы.

— Папа. Зови меня папой, дочка.

Я закатываю глаза. Ну, кажется, началось!

— Вот так сразу? Даже без анализа ДНК? А вдруг она, — я про мамину выходку говорю с трудом, — ещё о чем-то умолчала, и мой отец — не вы?

Я не хочу думать про единственного близкого человека плохо, просто мне так обидно, что она столько лет заставляла меня считать погибшим несуществующего в природе отца, даже оплакивать его в детстве, что зла не хватает. В голове не укладывается степень её коварства. Чудесная у меня генетика с обеих сторон, нечего сказать.

— Не говори так про мать! — строго приказывает Вязьмин, и Маська, пугаясь смены тона, сбегает из кухни. — Я Лане верю, и мне не нужны никакие тесты, чтобы подтвердить отцовство. Ты — моя. И теперь твоя жизнь полностью изменится. К черту Барселону! Ты полетишь учиться в Техасский университет! Лучшая школа там!

— Пф-ф, — не сдерживаюсь я и выражаю скепсис вслух.

Я прекрасно знаю рейтинги всех школ ландшафтного дизайна, и лучшие из них действительно находятся в Штатах, но я выбирала Барселону не только из-за размера оплаты, но и из-за того что хотела учиться в Европе, а не у черта на куличках. И чтобы в стране было тепло, а не вечный дождь.

— Нет. Не полечу. Буду учиться там, где я планировала, — упрямо ставлю перед фактом Вязьмина. — И на всякий случай напомню: мне двадцать три. Я сама принимаю решения.

Богдан Алексеевич нисколечко не обижается. Напротив, он преисполнен терпения и благодушия. Весь его расслабленный и домашний вид об этом говорит.

— Ага, я вижу, как ты их напринимала. С работы внезапно уволилась. Кстати, из-за чего?

Я на миг прячу глаза, застигнутая врасплох неудобным вопросом, но быстро прихожу в себя.

— Просто заработала много денег и решила поехать к маме, чтобы сделать ремонт, — выдаю самое логичное объяснение.

Но скульптор заметно напрягается и наклоняется над столом, чтобы стать ко мне ближе. Я с трудом не шарахаюсь.

— Много денег? — подозрительно тихо спрашивает Вязьмин, — Рита, не ври мне. Я знаю, сколько тебе заплатил за заказ и сколько накинул сверху. Так же я могу посчитать, сколько за заказ заплатил Гришка. И знаешь, это совсем не много денег. Вернее, может, и много, но никак не для человека, собирающегося сделать ремонт дома и поехать учиться за границу…

Я только хлопаю глазами, но никак не могу придумать достойный ответ. Богдан Алексеевич, видя это, замирает и ахает:

— …Или Греша тоже тебе заплатил за что-то сверху? За что? Нет, не говори! Я видел, как он на тебя смотрит! Он тебя обидел, Рита?! — Вязьмин подскакивает и опирается руками о стол. — Я его убью!

Боже! Как все за одну минуту докатилось до такого? Я в шоке, не знаю как реагировать. Но на сердце теплеет. Приятно, когда кому-то есть до тебя дело. Подскакиваю тоже.

— Богдан Алексеевич, всё нормально, сядьте, пожалуйста. Он заплатил мне миллион за то, чтобы я сыграла роль его невесты перед родными.

— Невесты?! — опять вопит Вязьмин, и не думая успокаиваться. — Ни за что! Этот кобель — не пара для моей дочери! Только через мой труп! Значит, так, Рита. Ты немедленно улетаешь отдыхать! Тебе нужно развеяться и выкинуть Гесса из головы! Как и ему надо выкинуть из своей любые о тебе мысли!

Я горько хмыкаю. Он наверняка уже выкинул. Устало падаю обратно на стул.

— Угомонитесь, Богдан Алексеевич. Я никуда не поеду, — говорю тихо, — буду делать ремонт и, честное слово, о Гессе вспоминать не стану, как и о работе в «Созвездии».

Вязьмин тоже садится и опять резко преображается. Мд-а, возможно, проблески актёрского таланта у меня от него.

— А если я скажу, что в случае согласия на отдых ремонт возьму на себя? — вкрадчиво спрашивает Вязьмин. — Как тебе такое предложение?

Точно таким же тоном и с таким видом он уговаривал меня на прошлую авантюру. Он в своём репертуаре!

Но как же заманчиво оно звучит! Мне очень хочется уехать к морю. Не ломать голову, как уложить ремонт в ограниченную смету — мечта любого человека. А ещё я обижена на маму и не готова говорить с ней по душам в ближайшие дни. Потом, конечно, остыну и выслушаю, но это позже. Смотрю на Богдана Алексеевича из-под ресниц. Может, наплевать на всё и согласиться? Он мне так-то за восемнадцать первых лет жизни алименты должен.

И я решаюсь перейти на другой уровень разговора.

— Буду откровенна…

— Правильно, мы же близкие люди! — одобряет Вязьмин.

— Вот это и настораживает, — киваю, пристально выглядывая в глазах скульптора подвох, — я не верю в то, что вы за одну секунду возлюбили меня, как родню дочь, и пытаюсь понять — в чем смысл? Простите, Богдан Алексеевич, но я вас знаю и не верю в сказки. Вы не делаете ничего, что вам не приносит пользу.

Вязьмин меняется на глазах. Он будто расслабляется и окончательно скидывает маску. Становится взрослым, деловым и чуточку усталым.

— Прости, Рит. Ты права, — задумчиво потирает бровь. — Нам нужно отбросить игры в сторону и поговорить предельно откровенно. Я готов тебе выложить всё как на духу.

И на этот раз я его словам безоговорочно верю. Не знаю почему. Может быть, из-за того, что при всех творимых им закидонах я никогда не испытывала к Богдану Алексеевичу неприязни. Может, потому что преклоняюсь перед его талантом. А может, потому что в глубине души жалела верить. Или кровь подсказала?

— А я готова выслушать и не рубить с плеча, — обещаю по всем сразу причинам, не докапываясь до истины, и наливаю в стаканы квас.

Себе и ему. Разговор у нас будет непростой. Наверняка захочется промочить горло.

— Мне неприятно об этом говорить, Рит, но я очень несчастен и одинок, — начинает Вязьмин, опустив подбородок на сложенные замком руки. — Жизнь проходит, и с каждым годом я всё отчетливее понимаю, как много наделал ошибок и сколько возможностей упустил. Я был женат на женщине, с которой никогда не имел душевной близости. А ту, что была дорога, обидел. Женился на картинке, потому что это было престижно и возвышало меня в глазах окружающих. У нас есть дочь, твоя младшая сестра, ей двенадцать…

Это я знаю. Читала в красной папке. Но тогда девочка не была моей сестрой, и я даже имени её не запомнила.

— Как её зовут? — спрашиваю шёпотом.

Мне хочется его пожалеть, погладить, но не решаюсь.

— Купава. Это я выбрал ей имя, но на этом всё, — с горечью признаётся скульптор, — дочь не хочет меня знать и даже не принимает подарки, потому что её мать сказала, что я сумасшедший извращенец. Купава ей верит.

Я хмурюсь и сжимаю под столом кулаки. Мне до слез жаль Богдана Алексеевича, а жену его хочется прибить!

— Вы не сумасшедший и не извращенец! — с чувством заверяю я его. — Я же видела ваше кладбище шедевров. Вы очень талантливый!

— Вот мы и дошли до сути, Рита. Ты единственный человек, который пытается относиться ко мне лояльно. Я не могу тебя потерять, как когда-то потерял твою маму, к которой у меня были настоящие чувства. Ты не представляешь, как я себя ломал, чтобы не сорваться и не поехать к ней, наплевав на родителей. И ты не представляешь, как я сейчас жалею, что этого не сделал.

— Не надо жалеть, — говорю, поддаваясь порыву, — может, правду говорят про то, что всему своё время?

— Может, ты и права, дочь. Может… Но я прошу тебя дать мне шанс всё исправить.

И тут меня словно молнией поражает догадкой:

— Вы хотите меня отправить отдыхать, чтобы остаться с мамой и попробовать помириться? — выдыхаю пораженно.

— Бинго! И получить настоящую семью с женой и дочкой, — как на духу сознается Вязьмин.

И вот в это я тоже верю. Во внезапную отцовскую любовь — нет, а во вновь вспыхнувшие старые чувства — да. И меня это трогает! Потому что мама тоже одинока и, судя по всему, однолюбка.

— Договорились, — говорю и протягиваю ему руку. — Я согласна вас поддерживать. Только пообещайте не устраивать спектаклей, где я потерянная в детстве и наконец обретенная малышка, а вы отец года.

— Знаешь, Рит, я смотрю на тебя, слушаю и любуюсь. Лана воспитала тебя прекрасным человеком: не испорченным, честным и добрым. Я, конечно, сейчас могу тебе пообещать что угодно, но не уверен, что это будет искренне. Мне действительно очень хочется о тебе заботиться, опекать и защищать от всех проблем.

Мне так приятно это слышать и так тепло на душе, что я счастливо улыбаюсь, а видя мою улыбку, расцветает и Богдан Алексеевич.

— Ну что ж, куда в таком случае я поеду? — спрашиваю, потирая руки.

Они немного затекли, пока я держала их сжатыми в кулаки.

— О, ну тут выбор места ограничен лишь техническими возможностями. Виза есть? — мгновенно загорается азартом Вязьмин и берет в руки свой телефон, а я беру свой.

Провожу пальцем, оживляя экран, и мне выпадает сообщение:

«Пожалуйста, поговори со мной, Маргаритка».

Сердце ухает в пятки, а потом подпрыгивает и начинает отсчитывать удары в горле. Что он творит? Зачем мне пишет? Я удаляю сообщение не открывая, заношу номер Гесса в чёрный список.

— Шенген есть, — заставляю себя вернуться к разговору.

— Прекрасно! У меня есть недвижимость в Монако, Лондоне, вилла на Кипре, Ибице и ещё…

— Стоп, стоп, стоп. Я же отдохнуть хочу, — прерываю я впечатляющий список предложений, который совершенно не подходит к моему пониманию отдыха. — Развеяться, а не насладиться полным одиночеством. Я бы поехала в отель, где есть другие туристы. Анимация, молодёжь…

— А ты права, дочка! — тут же соглашается Богдан Алексеевич. Его сговорчивость немного пугает, но я от этого чувства отмахиваюсь. — Это будет самое правильное. Развлекись там по полной программе, только не забывай об осторожности и благоразумии.

— Не сомневайтесь, — заявляю со всей ответственностью, потому что точно знаю: мне произошедшее с Гессом накрепко мозги вправило.

— Тогда позвоню-ка я в свою консьерж-службу и попрошу найти горящий тур, — хитро подмигивает Вязьмин. — Ты, главное, со страной определись, Рит.

Со страной, со страной… Мне ведь предстоит уехать на год за границу…

Я вдруг отчётливо понимаю, что отдохнуть хочу на нашем юге! Хочу спокойно везде ходить и общаться на родном языке, а ещё я всегда хотела посетить Олимпийские объекты, да и денег мне сто процентов на всё хватит.

— Я хочу в Сочи, — сообщаю, приняв решение.

Вязьмин смотрит на меня с подозрением, но я выдерживаю его взгляд и уверенно киваю — для пущей убедительности.

— Ну смотри. В Сочи так в Сочи, — Богдан Алексеевич нажимает на контакт в телефоне. — Вязьмин… Доброго дня, Виктор. Мне нужно как можно скорее отправить отдыхать в Сочи дочь… Нет, одну. Да нет, не Купаву. Старшую… Да, есть…Маргарита Удачина, у вас должны быть её паспортные данные… Да, именно! Она у вас работала, верно…

Я даже не знаю, как на это реагировать. Мне как-то не по себе от того, что скульптор готов раструбить о нашем неподтвержденном тестом родстве вот так сразу и всем на свете.

— …Самый лучший, конечно. На сколько? На двадцать один день давай. Отлично. Жду.

Очень довольный собой, Вязьмин сбрасывает вызов и смотрит на меня. Глаза его лучатся теплом и довольством.

— Вы что, собираетесь всем про меня рассказать? — спрашиваю, но без наезда.

Язык как-то не поворачивается скандалить.

— А как же! — как само собой разумеющееся подтверждает Вязьмин. — Признать официально и сделать полноправной наследницей. Жалко, что отец не дожил, а с матушкой я тебя обязательно познакомлю. Она в Штатах живёт…

Это уже перебор с новостями и впечатлениями. Я встаю из-за стола.

— Пойду вещи соберу, — говорю в своё оправдание.

Зная работу нашего сервиса, я не сомневаюсь, что в Сочи меня отправят в ближайшее время.

— Правильно. А я пока прикину, насколько растянется ремонт.

Вязьмин опять берётся за телефон, а я сбегаю в свою комнату. Мои эмоции и мысли штормит, но чётче всего бьёт в голову один навязчивый вопрос: если мама просто придумала фамилию Удачина, интересно, это она вдруг начала работать и притягивать к нам удачу, или наоборот все, что происходит сейчас, это неудача из-за незаконно присвоенной фамилии, просто я пока этого не поняла?

Ответа я не знаю и на самом деле достаю сумку и открываю шкаф. Что-то складываю, но вскоре прихожу к выводу, что на юг мне брать нечего. Ну и что? Куплю все на месте! У меня есть деньги, а это самое главное. Это будет даже ещё интереснее — сходить на шопинг в незнакомом городе.

У меня даже настроение поднимается. В груди рождается предвкушение чего-то нового и увлекательного. Я начинаю загораться идеей отдыха, и когда телефон подаёт сигнал о новом сообщении, совершенно не удивляюсь, что оно от консьерж-сервиса. В нём номер рейса и брони в отеле на берегу. Там же мне сообщают о трансфере и желают счастливого пути — я улетаю в ночь.

— Вася скоро приедет, — постучав, заглядывает в комнату Богдан Алексеевич, — ты готова?

— Да.

Вязьмин смотрит на меня внимательно и будто мысли читает.

— За маму не волнуйся, я беру её на себя. Только сообщение напиши. Молча улетать — это жестоко.

Я и не собиралась так делать. Даже думала забежать к ней на работу, но всё внутри противилось. А сейчас, после его слов, я понимаю, что сообщение — самый лучший вариант, потому что для разговора время ещё не пришло. Возможно, после Сочи?

На этом и останавливаюсь. Отправляю голосовое, в котором без лишних эмоций сообщаю маме о своём решении, и уезжаю с Василием в аэропорт. А телефон совсем отключаю, чтобы не портить себе отдыхательное настроение. На курорте включу.