Глава 18

Хотела бы я сказать, что морской воздух и атмосфера курорта сотворили чудо, и, выкинув из головы все проблемы, я предалась отдыху. Но ничего подобного не случается. А кто виноват? Конечно, Гесс! Надо было ему явиться в аэропорт и взбаламутить мои чувства с мыслями, выведя их на новый уровень!

Весь полет я вместо того, чтобы наслаждаться прелестями полета в бизнес-классе, гоняю туда-сюда наш разговор. Он заявил, что приехал просить у меня прощения, и обозвал красивой. Смотрел ещё таким влюблённым взглядом при этом, по имени называл и коллекцию свою сжёг — я с трудом держалась, чтобы уши не развесить, но хорошо, что сдержалась. А то он как услышал про свою развратную мачеху, так сразу принял стойку и начал мне денег предлагать за грязные подробности. Извращенец!

Меня это так сильно задело, что пришлось сбегать. Хотя, если рассуждать здраво, задевать не должно было. Гесс привык, что у нас товарно-денежные отношения, вот и предложил, а то, что моё глупое и наивное сердце придумало себе, будто они изменились — мои проблемы.

А почему он тогда называл меня по имени, сжёг коллекцию и примчался в аэропорт?

Терзать себя мыслями невыносимо!

В общем, я так запуталась, что никакой радости от приземления в южном городе не испытываю. Добираюсь до отеля и падаю спать, не тратя время на восхищения номером.

…Завтрак просыпаю, но это ерунда. Телефон включаю ближе к полудню! Естественно, там миллион пропущенных вызовов, голосовых и текстовых сообщений от мамы.

И одно от Вязьмина.

Это, конечно, перебор. Мама паникует, ругается и тут же просит прощения. Я совсем не хотела её пугать и доводить до сердечного приступа. От чувства вины настроение не улучшается. И голосовое от Вязьмина я включаю, уже ко всему готовая. Вернее, почти ко всему.

— Спасибо тебе, дочка! Метод твой был жестокий, но действенный. Лана очень переживала и нуждалась в поддержке. В общем, как только вернёшься с отдыха, мы с ней поженимся, — доносится из динамика счастливый голос Богдана Алексеевича, и я падаю в кресло, понимая, что он не шутит. — Как включишь телефон, сразу маме позвони! Я ей обещал!

Нечего ж себе они шустрые! У меня нет ни единого слова, которое бы я сейчас хотела маме сказать. Поздравить? Нет, я, конечно, рада за них и желаю только счастья! Но у меня не укладывается в голове: а зачем она столько лет носила в себе обиду, раз так просто было Вязьмина простить? Я этого не понимаю.

Вот если бы Гесс вчера повёл разговор иначе, принёс бы мне букет цветов или смешную мягкую игрушку, упал бы на колени, в конце концов, я бы его тут же и простила, а не вынашивала в себе негатив. А так как он этого не сделал, я просто выкину его из головы. Вот сегодня ещё немного подумаю, а завтра точно выкину.

Встаю и иду из номера. У меня в планах: завтрак в кафе, магазины и пляж. Маме позвоню с пляжа. Надеюсь, там будет плохая слышимость, и разговор не задастся.Открываю дверь, а напротив у стеночки с красиво оформленным букетом полевых цветов и большой зелёной мягкой жабой стоит улыбающийся Гесс…

Правда, не на коленях, а просто прислонившись спиной, но это всё равно выглядит мистикой. Я тру глаза. Так ведь не бывает, да? Чудес и магии в нашем мире нет, правда?

— А… как? — вырывается вопрос.

У меня сердце колотится, и по рукам бегут мурашки от нереальности совпадения моих мыслей с действиями Гесса. Хочется найти всему логическое объяснение, но его нет. Как Гесс мог узнать, о чем я думала минуту назад, и переместиться ко мне под дверь из столицы?

— Нравится? Угадал? — спрашивает Григорий с обезоруживающей улыбкой.

Я трясу головой. Угадал?! Он просто угадал?! Мне дышать нечем от таких роковых совпадений, и видится в них перст судьбы.

Я стою, не в силах пошевелиться, и тогда Гесс сам делает ко мне несколько шагов, вкладывает в руки букет и жабу.

— Если что, этот зелёный мерзавец — я, — пряча улыбку, сообщает серьёзным тоном. — Позеленел от тоски. Прости меня, Рит, прости…

И я просто не могу ему отказать. Мне кажется, что если я сейчас так демонстративно наплюю на собственные мысленные заявления, сделанные совсем недавно, жизнь меня накажет. Тем более, покопавшись в себе, понимаю, что шок вытеснил обиду, и я больше на Гесса не злюсь.

Беру игрушку с цветами крепче и захожу обратно в номер. А дверь не закрываю. Мне кажется, этим я всё сказала, и Гесс меня поймёт.

Окидываю внимательным взглядом гостиную — наконец-то пришло её время, а то мне всё не до неё было — и нахожу сиротливо стоящую на барной стойке пустую вазу. У меня в номере есть не только барная стойка, но и мини-кухня с холодильником и обеденный стол. На нем, кстати, стоит ваза с букетом пионов от отеля.

Сажаю мистера Гри — жабу буду звать так — на стойку и туда же кладу букет. Беру вазу, чтобы набрать воды, но мои трясущиеся руки накрывают большие мужские ладони. Гесс, оказывается, подобрался совсем близко.

— Рит, ну скажи, что простила, — говорит тихо, низким голосом, почти на ухо.

И прижимается сзади. Я чувствую его тепло, твёрдость и запах. Знает наверняка, что мало кто перед таким натиском устоит. Мне вот очень сложно. Пульс подскакивает до рекордных показателей и бьёт в висок.

— Зачем тебе это? — тоже говорю тихо, потому что голосом до конца не владею.

— Потому что ты мне нравишься, и я не хочу тебя терять.

Глаза слезятся. Я не плакса, но ничего не могу с этим поделать. Ещё немного, и я судорожно всхлипывать начну. Прикусываю щёку.

— Ты это понял, когда узнал, что мой отец Вязьмин?

— А это правда, что ли? — искренне удивляется Гесс.

— Он так считает, но тест мы не делали, — зачем-то перед ним отчитываюсь.

Наверное, чтобы отвлечься.

— С ума сойти! Расскажешь, как так вышло?

— Расскажу. А ты расскажешь мне свои секреты? — ставлю так и ненаполненную водой вазу на стол и, развернувшись в его руках, смотрю прямо в глаза.

Мне нравятся его серые глаза. Они чистые и честные. Я в этот момент понимаю, что от ответа Гесса, от его честности и выражения лица, зависит наше будущее. Пусть короткое. Даже на следующие десять минут.

— Они не очень приятные, и я бы хотел их похоронить, но тебе расскажу. Почему-то у меня такое чувство, Рит, что мы должны с тобой сесть и рассказать друг другу все секреты. Я точно знаю, что это крайне неудачная затея, и никогда в жизни так не делал. Но что касается тебя… Да, я тебе всё расскажу.

И я ему верю. Потому что выглядит Гриша взволнованным — я его таким не видела. Он во всех ситуациях то насмешлив, то игрив, то жесток… А сейчас серьёзен и немного смущен. Мне это нравится и очень подкупает.

— Я хотела позавтракать, пройтись по магазинам и отправиться на пляж. Составишь мне компанию? — спрашиваю, выдавая ему карт-бланш.

Может, я наивная дура, но просто не могу сейчас иначе.

— С огромным удовольствием. Мне самому не помешают магазины, а то ведь я помчался за тобой даже без багажа.

— Правда? — распахиваю глаза.

Неужели он ради меня всё бросил?

— Чистая, — подтверждает он, не моргнув глазом.

— С ума сошёл?

— Очень на то похоже. Идём?

Мы оба сумасшедшие.

Я все же ставлю букет в воду, вкладываю руку в ладонь, которую протягивает Гесс, и мы покидаем отель.

Выходим на улицу, и тут, наконец, срабатывает магия курорта. Мне все резко начинает нравиться. И запах моря, разливающийся в воздухе — мой отель рядом с пляжем. И пальмы, и яркие краски, и счастливые отдыхающие — все радует. Или это из-за того, что я иду за руку с Гессом, мне все кажется волшебным?

Кафе тут на каждом углу, и мы заходим в первое попавшееся. Заказываем кофе, яичницу с ветчиной и помидорами, расплавленный на кеце сыр «Сулугуни» и лаваш. Приносят умопомрачительно пахнущий завтрак очень быстро, и я набрасываюсь на него, как будто год не ела. Не спешу переходить к серьёзным разговорам. Мне хочется продлить это счастливое состояние, но Гриша решает иначе.

— Змея утверждает, что Герман — мой сын, — внезапно говорит, и я роняю от неожиданности вилку. — И ещё мы с ней платим шантажисту.

Я не сразу нахожу слова. Это совсем не то, что я ожидала.

— А это правда? Ну… что он твой сын? — выдавливаю глупый вопрос.

Если он платит шантажисту, то конечно это правда. Хотя я не знаю пока, что это меняет.

— Не думаю, — задумчиво говорит Григорий, чем опять меня удивляет. — Я и раньше сомневался, а после твоих вчерашних слов уверен, что она врет.

— Я ничего не понимаю, — бормочу и развожу руками. — А почему тогда ты это не прекратишь?

— Всё сложно, — говорит Гесс, отпив кофе, и хмурится, поставив чашку на стол. — У меня не было доказательств, а на кону стояло благополучие ни в чем неповинного пацана…

Гесс мне рассказывает некрасивую историю с самого начала. Про то, как встречался с Натальей, как она переметнулась к его отцу и вышла за него замуж. Про то, как проснулся с ней в одной постели, но клянётся, что совершенно не помнит, было у них что-то или нет. Про шантаж и что из-за Натальи — её он называет змеей или коброй и никогда по имени — разочаровался в женщинах и решил их специально в своих глазах принижать. За это опять просит прощения.

Я слушаю внимательно и делаю выводы — богатые тоже плачут.

— Знаешь, мне тоже кажется, что она врет. Но я не вижу смысла. Зачем она это делает? Зачем так рискует?

По мере исповеди ко мне возвращается аппетит, и я с удовольствием откусываю кусочек намазанного сыром лаваша. Всё потому, что я Грише верю. Это, наверное, глупо — верить такому, как он, но я не могу найти в себе даже грамма недоверия, чтобы его раскачать.

— Понимаешь, змея из семьи, которая пережила крах и разорение, — поясняет он, — вернее, не пережила. Её отец, когда потерял деньги, предпочёл уйти от проблем самым простым способом — много-много снотворного.

— Ужас какой! — выдыхаю, взглянув на проблему с другой стороны.

Мы все рождаемся чистыми и непорочными, но у кого-то есть силы жить правильно, а у кого-то нет. Я не имею права осуждать тех, кого обстоятельства сломили.

— Согласен. Он оставил своих детей и жену с его долгами. Я думаю, что больше всего на свете змея боится повторения этих событий и не хочет такой судьбы Герману, — Гриша смотрит на море, подбирая слова. — Именно поэтому она переметнулась от меня к отцу — он показался ей надёжнее. Именно поэтому, когда я получил наследство от деда, она решила подстраховаться и назначить отцом своего сына ещё и меня. Всё для того, чтобы, в случае чего, он мог претендовать ещё и на мои деньги.

— Вот ты сейчас сказал всё это, и мне стало Наталью жалко. Её надо лечить, а не наказывать, — говорю искренне.

Мне действительно её жалко. Вернее, не её, а бедного малыша Геру, у которого мать на голову больна.

— Не надо её жалеть. Эта гадина не пропадёт! — возмущается Гесс и тоже вспоминает о еде. — Ты лучше меня пожалей и расскажи, каким образом мой сосед оказался твоим отцом? А то я умру от любопытства…

Приходит моё время исповедоваться, и я тоже рассказываю всё в красках.

— …Да уж. Такое только в индийских фильмах увидишь, — смеётся Гриша. Мы давно преодолели все барьеры и неловкость. Нам очень хорошо вдвоём. — И что теперь?

— А что теперь? — беззаботно пожимаю плечами. — Они теперь помирились и собираются пожениться. Я не знаю, как поговорить с мамой, и откладываю звонок. А дальше всё по старому плану, без изменений: учёба в Барселоне и целый год студенческой жизни…

— Рит, я про нас, — перебивает Гесс, и я замираю, а по спине бегут мурашки предчувствия чего-то крайне важного. — Давай попробуем быть вместе? Я сейчас серьёзно. Давай начнём всё с самого начала?

Я хочу завизжать от радости и ущипнуть себя, чтобы проверить реальность событий, но всё это кипит внутри. А внешне я спокойна и стараюсь держаться с достоинством.

— Ну… давай попробуем, — говорю, вроде как делая одолжение, — у нас есть двадцать один южный день на пробу.

— Отлично! — потирает ладони Гесс. — Тогда я заселяюсь к тебе, а то в отеле номеров нет, и мне пришлось снимать в соседнем.

— Ах вот в чем дело?! — я кидаю в него салфеткой и смеюсь.

— Конечно, а ты как думала? Я же всю жизнь мечтал бросить все дела и провести три недели на российском курорте, — двигает он бровями, изображая глубочайшую заинтересованность.

Я смеюсь ещё громче. Мне нравится его юмор. Мне нравятся наши с ним разговоры. Мне нравится он. И я предвкушаю лучший отдых в своей жизни.