Глава 4 · Свисали в тарелки цветы и плоды
Ида, Свободные герцогства
У Федора Михайловича было замечательное настроение. Бывают такие дни, когда хорошие новости плотненько одна к другой ложатся, что те кирпичики в мостовую, и не подковырнешь.
Приятно…
С утра ему позвонили из лечебницы.
Доктор Ромарио не просил – требовал новую партию чудо-лекарства.
Не на всех детей оно действовало. Но двое из уже обреченных начали… выздоравливать? Ромарио не мог пока в это поверить, но кашель затихал, кровохарканье уменьшилось, у детей, которым оставалось жить считаные месяцы, появился… шанс?
Маленький, но вполне реальный. Если продолжать прием лекарства.
Еще у двоих такого резкого улучшения не наступило, но ведь и ухудшения не было! А это замечательно! Просто замечательно!
Так что – лекарство!
Или – рецептом поделитесь?
Вообще Меншиков склонялся к последней версии. Взять патент, и пусть доктор земляных сверчков разводит. Это ж время нужно, место, опять же, условия для обработки… постоянно этим заниматься?
Фабрику покупать?
Можно и так, конечно. А можно и доктора в долю. И ведь тайну лекарства не убережешь, не получится. Рано или поздно разгадают.
Даже рано.
Поди полови медведку в промышленном количестве! И заметят, и быстро поймут, и научатся…
Патент, доля – и никаких проблем. Успеет он сливочки снять, пока остальные еще не поняли.
И просто хорошо – дети выздоравливают! Страшная это штука – кровавый кашель. Хорошо, что найдено… не то чтоб лекарство, но хоть какое спасение. Приятно!
А еще удалось заключить два выгодных договора на поставку пшенички. И склады арендовать по дешевке.
И с детьми все в порядке, и Мишка делом купеческим интересуется, вникать пытается… разве не радость для деда? И Машенька за ним тянется… С одной стороны, не стоило бы девочку такому учить, а с другой… страшное сейчас время. Все знания в копилку будут.
Все было просто замечательно. А потом скрипнула дверь. В «Талларен» вошла дама с собачкой.
Нет, не карманной собачкой, которых носят вместо дамской сумочки. Или в сумочке. Рядом с девушкой вышагивал здоровущий пес дворянской породы. Холеный, ухоженный, в ошейнике, глядящий по сторонам с полной уверенностью в себе и в мире.
Он хозяйский.
Он нужный.
Он заступится за хозяйку, хозяйка заступится за него, вот все и будет в порядке. Правда-правда.
Не верите? А у нас зубы есть! А еще – лапы и хвост.
Зинаида огляделась по сторонам, но ни спросить не успела, ни даже начать искать кого-то глазами. Сбоку приблизился Гошка, который был внизу, в общем зале. Не сидеть же мальчишке в комнатах весь день?
– Зинаида Петровна?
Иного вопроса Иде и не потребовалось. Да и мальчик… Он был удивительно похож на Анну. И на Илью Алексеева тоже, но нос у него точно был от матери. И улыбка. И нечто неуловимое, движения, умение себя держать…
– Георгий? Георгий Воронов?
– Да!
– А…
– А это мой друг. Потап.
Топыч поглядывал исподлобья и осторожничал. Мало ли какая там тора бывает! Это сначала она хорошая, а потом еще как повернется! Тора Яна, конечно, за нее поручилась, но мало ли что и кто?
Долго ему размышлять не дали.
Зинаида сгребла обоих мальчишек в охапку и разрыдалась от счастья.
Она не одна!
И Яна… Анечка в порядке! Иначе бы…
Подскочил с места Меншиков, заметались слуги…
Полкан, единственный, кто сохранил спокойствие и достоинство, занял выжидательную позицию, Кусаться он не собирался, но преградил посторонним доступ к хозяйке. И вежливо сказал: «Гав». Негромко так, интеллигентно.
Дайте, торы и жомы, людям пообщаться! Сейчас чувства схлынут, и они смогут все объяснить. А пока – не мешайте. Я вас убедительно прошу.
Получилось так убедительно, что Ида и поплакать успела целых пять минут, и Гошку расцеловать, и Потапа стиснуть так, что бедняга с минуту просто вдохнуть пытался.
Сильная это штука – любовь.
* * *
Когда стихли первые восторги и начались расспросы…
Вот это уже все происходило не в общем зале. В номере уважаемого жома Меншикова. Нечего тут всяким-разным уши греть!
Федор Михайлович думал даже сына не допускать, но, как на грех, Михаил Федорович как раз был в общем зале. Так что мимо него не прошло бы…
Лучше сразу все прояснить, чем потом мучиться.
Первой слово взяла Ида. После трех фраз обязательных раскланиваний и беседы о погоде она уверенно перешла к делу. А и чего тянуть?
– Сестра мне написала и попросила позаботиться о племяннике. Вот я и приехала.
Написал ей Георгий, а Яна просто просила позаботиться о ее сыне, но какая разница? Это уже детали. Смысл все равно не поменяется.
– За Георгием? А сестра-то родная? Али как?
Федор Михайлович и сам видел, что родная. Или?..
Родная, чего уж там. Просто Анна старшая из княжон, а перед ним сейчас младшая. Вот ее он, кстати, узнал бы сразу. Ни темные волосы не спасли, ни нарочито простая прическа, ни мешковатая одежда. Аделина Шеллес-Альденская, как она есть!
Вот как в газетах печатали!
– Родная, – отрезала Ида, понимая, что врать не стоит. И то… Она по паспорту Зинаида Петровна Воронова. Яна ей специально такой достала.
А чего скрывать?
Петер – обычное имя. А ворон по Русине летает – не переловить. Никому и в голову не пришло ее подозревать. Здесь, в Герцогствах, и подавно до нее никому дела не было.
– Мы… мы польщены… такая честь…
Жом Михаил попробовал встать и проблеять нечто невразумительное. Отец едва не за шкирку усадил его обратно. И правильно, ничего умного сын сейчас не сказал бы.
Ида сразила его наповал.
Яна – та титулом, все же не каждый день с вами императрица путешествует.
А вот Ида…
Красивая, нежная, вся словно фарфоровая куколка… Не видел он, как фарфоровая куколка, с руками по локоть в крови, ассистирует на операции. Или судно выносит из-под лежачего больного.
– Ваше… – начал было купец. Потом осекся.
– Тора Зинаида, – подсказала Ида. – Или тора Ида.
– Тора Ида, я вам детей так доверить не смогу.
Раньше Ида бы разгневалась. Но больница отлично учит и терпению и смирению.
– Почему?
– А что я торе Яне скажу?
– Правду.
– Тора Ида, тора Яна мне хоть и объяснила, что детей надо с вами отпустить, а все одно. Не могу я так, – развел руками Меншиков. – Не зная, где они, не зная, как живут… родные они мне, уж простите, коли обидел.
Ида махнула рукой.
Не обидел. Наоборот. Хорошо, что так получается. И купец готов защищать мальчишек любой ценой. Не только от нее, от любого защищал бы. Это правильно.
Она еще колебалась, стоит ли приходить или просто так детей увезти, но потом решила не привлекать к себе излишнего внимания. Мало ли с кем Меншиков знаком. Мало ли кто к нему приехал?
И детей он может отпустить к знакомой, почему нет? Детям материнская ласка нужна, женское воспитание, чтобы перегибов не было.
Ида понимала, что может привлечь к себе ненужное внимание, но… это и так может случиться. В любой момент. Она слишком похожа на мать. И ведет себя достаточно своеобразно. Хватит одного человека с хорошей памятью, и ее инкогнито рухнет.
– Все хорошо, жом. Ваши предложения?
– Я могу вас проводить, к примеру. И наведываться, коли позволите. Хоть иногда.
Ида задумалась.
– Вы серьезно намерены жить в Герцогствах?
– Да, тора Ида.
– Тогда нам найдется, что обсудить.
Ида знала, что в ее городке продается несколько неплохих домов. Почему бы жому Меншикову и не прикупить один? Купец на месте сидеть не будет, ему надо лавки открывать, торговлю налаживать, но и за домом кто-то приглядывать должен, и за детьми.
Одних их не оставишь, и на сына рассчитывать сложно.
А так… они решили бы сразу несколько проблем.
Ида может пожить на два дома, к примеру. Пока купец в отъезде – у него, в остальное время у себя. Гошка тоже может жить, где ему понравится, и с друзьями не расстанется. Вон как с мальчиком сдружился. А девчушка и вообще в него вклещилась, не оторвешь.
Зачем огорчать детей? Им и так уже сколько бед выпало в их коротенькой жизни…
Дети были только рады предложению. И жом Михаил рад. Очень. И Ида довольно улыбалась.
Охрану купца она успела оценить. Армандо против этих вояк – щенок сопливый. Разгонят его только так, хоть вправо, хоть влево. А нет?
Может, они с жомом Михаилом взаимоуничтожатся? Вдруг ей повезет?
* * *
К чести Федора Михайловича, переехать он согласился не раздумывая.
Но сначала уточнил, водится ли на тех полях медведка. Очень полезное животное оказалось, за чудо-лекарство готовы были золотом по весу платить! Меншиков был не против. Но вот обнародовать главный компонент…
Страшновато как-то.
Узнают люди, что именно им скормили… может, и заплатят.
А может, и побьют. Больно. Ногами. Уж очень тварюшка неприглядная.
Русина, Хормельская волость
– Что Заручко?
Конечно, Никон не стал ожидать, пока Илья уйдет с его земель. Собрал людей и атаковал. А вперед себя послал отряд податамана Заручко.
Хороший вояка, и конник добрый… Задача была – налететь, потрепать, вывести из равновесия, разведать да и доложить. Сколько там, кого, чего ждать…
Так и получилось.
Заручко налетел, Илья его атаку отбил, но перейти в наступление не решился. Егор Заручко боя не принял, отступил через реку, по имени которой и волость название получила. Хормель…
Не то чтобы Хормель был широкой или глубокой рекой, нет. Но вот что пакостной, то пакостной. Местами глинистой, местами илистой, и коню в ней ногу сломать было – что всаднику с табачку чихнуть. Мост за собой под- атаман разрушил, и Илья как ни скрипел зубами, а переправляться не решился. Ну его… от греха!
А вот Заручко как раз речку знал.
И где можно переправиться, и как, и когда… и желательно следов не оставить.
Пару переправ он таки осуществил. Его люди, с пулеметами, нанесли Илье… не то чтобы значительные потери, но неприятно же!
Это и докладывали сейчас Никону.
Счастливый слушал и радовался. Пока все шло правильно.
А еще правильнее то, что Илья разозлился. И его полк послушно шел туда, где его и хотел видеть Никон: в ловушку под селом Егорьевка.
Хотя этого села им так и так не миновать было. Все ж транспортный узел.
Один из? Но важный.
Справятся ли? Посмотрим… пока все шло по плану.
* * *
Вечером следующего дня Илья Алексеев с отвращением смотрел на Егорьевку.
И это – село?!
Похабень какая-то, сплошные хатки, и те соломой крыты. Единственное здание под черепичной крышей – вокзал. Объяснять Илье, что солома соломе рознь, а глины тут в окрестностях нет, и черепица золотой получится, коли ее откуда везти, никто не стал. Да и к чему?
Пусть фыркает, его дело.
Илья фыркал, но задачи офицерам ставил. Хотя какая там задача?
– Я атакую вниз по холму. На всякий случай, вдруг у них есть пулеметы или еще что, рота Изместьева должна выйти к железнодорожному полотну и взорвать его. Рота Белкина – то же самое. С другой стороны. Что говорит разведка?
Разведчиков Илья не слишком любил – за независимость и высокое самомнение. Но понимал, что без них никуда.
Разведчики отвечали ему полной взаимностью, особенно их начальник, жом Мельников. Ну да, так получилось, что он своим умом и трудом выбился из простых.
Не тор.
Зато майор.
И Алексеев время от времени поглядывал на него… своеобразно. Вслух ничего не говорил, но ведь разведка же! Сложно ли узнать, что твой генерал тебя считает выскочкой и пролазой, который незаслуженно занимает свое место? И приятно ли?
Учитывая, что разведчики примерно такого же мнения и о генерале были. Вот уж кого бы в жизни генералом не сделали, когда б не война. А так не было у Валежного выбора. Только Илью это не оправдывало.
Шаркун паркетный. Тьфу!
– Никон идет к селу, – отчитался разведчик. – Будет уже завтра, тор генерал. А пока там человек сто… может, сто пятьдесят. Не больше. И те… счастливчики, одно слово. Сброд с бору по сосенке, таких разметать – плевка не стоит.
О том, что Никон уже в селе, он говорить не стал. Ложная информация?
Да, вот так.
Но тут уж виноват сам Илья.
Жом Мельников и так поглядывал на сторону освобожденцев, а после того, что творил генерал в несчастной волости…
Есть пределы всякому терпению. А поскольку подчиненных разведчик подбирал под себя, они и думали примерно одинаково. Можно убивать ради защиты. Но ради забавы?
В каждой чаше есть последняя капля. И если чаша переполняется, тут уж плевать на все. На любые слова и на любые дела.
В глазах Мельникова Алексеев перешел некую грань, за которой нельзя оставаться человеком…
Децимация[7] была последней каплей. Эти места надолго запомнят Алексеева и надолго его возненавидят. Здесь детей не будут называть Илюшками.
– У них точно нет пулеметов, майор?
– Клянусь, тор генерал! Мы едва успели, но пока… там едва ли сотня человек. Ружья какие-то есть, как бы не прадедовских времен, это ж самое сердце волости, считай. Чего им тут защищаться? На границе у них патрули, а здесь-то, они считают, безопасно. Таких сел по волости много.
Илья глубокомысленно кивнул. Сомневаться ему и в голову не пришло. К чему?
Мысль, что Никон не дурак, тоже не приходила. Чего ей в пустоте делать? Хотя мог бы и подумать, что если имеется транспортная развязка, то защищать ее будут серьезно.
Не подумал.
– На рассвете – атакуем.
* * *
Говорят, белки чувствуют непогоду.
Скачет рыжуха по веткам? Все будет хорошо. Даже если небо все в тучах, скоро и разветрится, и снега не будет.
Спряталась в домик?
Жди беды. Уж морозов – всяко.
Женя Белкин тоже предчувствовал.
Вот как хотите… свербело!
Мозжило, тянуло, давило, плющило… сколько слов ни подбери, все одно – тяжко на душе. Нехорошо, неправильно.
Подошел денщик, присел рядом.
– Тор полковник, разрешите…
– Без чинов, Пахом, – отмахнулся Женя.
Какие там чины? Всю войну вместе, считай, под одним одеялом… последним куском хлеба делились. Давно уже не хозяин и слуга. Давно уже друзья, крепче некуда. Пахом своего полковника опекает, что та нянька.
Женя никому не позволял и косо взглянуть на хромого вояку. Подумаешь, колено не гнется? Передвигаться быстро не может, только в седле себя хорошо чувствует… и что? Зато не предаст. А это куда как ценнее проворства.
– Соврал Мельников. Что хотите со мной делайте – соврал.
Женя насторожился.
– С чего ты решил?
– Я ведь деревенский, тор. Не забыл еще старых ухваток. Пошел сегодня на речку, рыбки половить, а река-то мутная.
– Илистая…
– Илистая, да не такая. Словно ее поверху где взмутили, а вниз облако пошло…
Женя кивнул:
Допустим. Река мутная, но тому могут быть и естественные причины. Необязательно ее кто-то вброд переходил или еще чего…
– Рыбы, почитай, нет. Словно распугали.
– Или сама ушла. Тоже бывает.
– Птиц не видно.
Женя вздохнул:
– Понимаешь, Пахом, сказать это Алексееву я могу. И добавлю, что беда идет. Неладное что-то. Знаешь, что он скажет?
– Знаю. Посмеется.
– То-то и оно. Приказ я получил, выполнять надо.
– Надо, тор. А нельзя ли его как-то иначе выполнить? Чтобы мы уйти успели? Ежели чего? Или не в том месте к насыпи выйти… не моего это ума дело, а все же…
Женя задумался.
Железнодорожное полотно через Хормель прокладывалось с учетом рельефа местности. Холмистой. И речка еще.
Поэтому Егорьевка была построена неподалеку от реки. А вот железнодорожная ветка огибала один холм, второй, некоторое время шла вдоль реки, пересекала реку… вот если там?
Илья отдал приказ перерезать пути, обойдя село слева. В принципе, Белкин так может и поступить. Обойти село, но пойти не к железнодорожным путям, не сразу… просто выйти придется на час раньше или чуточку задержаться с приказом…
Получится?
Должно.
Женя задумчиво кивнул и сам осознал, как ему стало вдруг легче. Теплее, что ли?
– И когда я так промерзнуть успел?
– А вот я сейчас чайку согрею, тор, у меня и заварка припрятана хорошая, еще с ранешних времен… не извольте беспокоиться, и медку ложечка найдется…
Пахом, которому тоже полегчало, захлопотал вокруг и тоже подумал, что вечер какой-то сырой.
Промозглый, что ли?
Или это Хелла взгляд бросила? Вот душа и заледенела? Впрочем, на войне не до таких материй.
* * *
Рота Изместьева шла, как приказано.
Им надо было обойти село справа, выйти к железнодорожной ветке и перерезать ее. Так уж оно было расположено. Холм, ветка, которая его огибает как раз справа, потом переправа через реку, еще один холм, на этот раз слева – и в долине, собственно, Егорьевка.
Идти им предстояло достаточно долго – часа два-три, поэтому шли ходко. Им бы надо еще в час Волка выйти, да не получилось.
Разведка донесла, что все спокойно, подвоха никто не ждал… И когда сухо захлопали выстрелы, сначала даже не осознали, что происходит.
Потом уже, через пару минут… да, бросились на землю, отстреливались, но поздно, непоправимо поздно.
«Счастливчики» расстреливали противника, словно в тире. Они-то эту местность знали, устроились заранее, засаду подготовили, окопались…
И палили по живым мишеням.
Никон хоть и был за анархию, но не у себя в войске. И если кто решился бы ослушаться его приказа… этим людям не посчастливилось бы. Рука у атамана была тяжелая.
Изместьев умер одним из первых.
Он так и не поменял свой блестящий гвардейский мундир на нечто более темное, простое… хотя война! Но ведь и задание было простое! Пройти, взорвать, вернуться…
Подвоха никто не ждал, а получилось…
На черной земле, на зеленой молоденькой травке остались лежать несколько десятков трупов. Остальные попросту попали в плен. И вскоре позавидовали мертвым.
Забегая вперед: Никон гуманностью не отличался. И пули жалел. Поэтому по-простому приказал своим ребятам поупражняться в «рубке лозы».
Вооруженные шашками, против безоружных…
Печальное зрелище. И мучительная смерть.
* * *
Рота Белкина шла ходко, сторожко поглядывая по сторонам. Все равно царапало что-то… неприятно было. Так что Белкин махнул рукой и пустил вперед своих разведчиков. Алексеевские – оно понятно, ходили, разведали. А у него и свои двое в роте есть. И пройдут, и выйдут, и кого хочешь выведут. Очень полезные люди. Один разведал, вернулся, второй пошел вперед…
Белкин и не удивился, когда ему доложили, что впереди «счастливчики». Стоят и словно ждут кого…
Стоят?
Ну… ладно! Лежат!
Хорошо устроились, секреты себе сделали, и так они сидят, чтобы дорогу к железке перекрыть. И ведь прямо по пути…
Обойти?
Белкин и не сомневался.
Обходить, и только обходить.
Или?
Если так подумать, ввязаться в драку они могут. И победить – тоже. «Счастливчики» рассчитывают на одно, получат другое. Одно дело резать беззащитных, другое – воевать всерьез. Могут и дрогнуть, и побежать.
А могут и начать отстреливаться. Рота задержана, и дело не сделано. К Белкину помощь не придет, а к «счастливчикам» – запросто. Нет, так не пойдет. Лучше их обойти сторонкой, да и к железной дороге. А там уж…
Разберемся – и на обратном пути можно переведаться. А чтобы точно дело сделать – поделиться на две части. И шума меньше получится, и кто-то точно дойдет и полотно заминирует…
Белкин понимал, что шансов вернуться назад – мало. Но приказ надо выполнять. Даже если ты погибнешь, будет жить Русина.
Честь и верность – не пустые слова.
* * *
Заалела полоска на востоке.
Запели рога.
И всадники потекли вниз по склону, к беззащитному селу.
Они уже предвкушали победу. Они знали – сейчас они доскачут до мирных хижин, сейчас промчатся по улицам, вызывая крики ужаса, сейчас обагрят свои сабли… если найдется кто-то противостоять им.
Сейчас…
Кажется, какие-то «счастливчики» в селе есть. Сотня – или две? Что ж, пусть бегут, кто успеет и сможет. А нет…
Илья скакал впереди.
Ветер бил ему в лицо, уносил дурные мысли. Всю ночь ему толком не удавалось поспать. Почему-то снилась Анна, которая грозила ему пальцем. И звучала, пробивалась сквозь сон, дурацкая детская присказка.
Поменял добро на помойное ведро…
Откуда оно взялось? Как-то раз Гошка услышал ее на улице и повторял целый день. Потом забыл, конечно, а у Ильи и всплыло сейчас…
Поменял добро…
И не будет добра в его жизни. Зато будет азарт боя, схватки… и когда он бросит к ее ногам знамена врага, она поймет…
Она узнает…
Сейчас, вот уже немного… и все будет…
С двух сторон резко ударили пулеметы. Коня под Ильей убило первым же выстрелом, мужчина дернулся, вылетел из седла и полетел головой вперед в колючий куст. По-своему Алексееву даже повезло. Его не затоптали и не убили. Но оценить это везение Илья не мог. Он крепко приложился кудрявой головушкой о землю и потерял сознание.
* * *
Никон рассудил просто.
Допускать врага в село не стоит, там с ним справиться сложнее будет, да и железная дорога пострадать может. Перебьется.
А вот расстрелять на подходе…
Да со всем нашим удовольствием!
Поставить пулеметчиков в нужные места, чуточку подтолкнуть Алексеева к нужному решению – это ж не Валежный, не Логинов! Собственно – никто! Шаркун паркетный, выполнять чужие приказы он может, а вот свои раздавать…
Разве что за неимением лучшего.
Поэтому Никон сговорился с разведчиками, которых выслал Илья. Четверых пришлось сложить под кустик, остальные согласились, потом Счастливый поставил приманкой небольшой отряд – и расставил пулеметы.
Илья пошел вниз по склону, в этот момент в дело вступили пулеметы и в бок атакующим ударили конники, начисто вырубая ошеломленного противника.
Запах крови и запах взрытой копытами земли, запах дыма и пороха, конского и человеческого пота – все смешалось в прозрачном утреннем воздухе. И крики…
Жутковатая симфония смерти.
Крики боли, стоны, проклятия, ругательства и мольбы людей, крики коней… вы не слышали, как кричит раненая лошадь? Вам повезло…
Грохот орудий и треск пулеметов, свист рассеченного острым железом воздуха…
На войне – не просто страшно.
На войне умирают.
Пехота?
Так и на пехоту нашлось свое средство. Железная ж дорога!
То есть – дрезины. Которые тихо-тихо, без шума, подошли ночью в нужное место, которые подвезли нечто нужное. Особой пехоты у Счастливого не было, но были орудия.
А вот и…
Грохотнула пушка. И еще раз, довершая разгром…
Или…
Не пушка?!
Никон, который с удовольствием наблюдал разгром врага, даже не вступая в бой сам (он что – идиот Алексеев?) обернулся. Грохот донесся не с той стороны, в которую подвезли пушки.
Грохот донесся…
Проклятие!
Алексеева-то Никон разнесет в пух и прах!
Но есть подозрение, что железная дорога тоже потеряна.
* * *
Когда до Белкина донесся шум боя…
Не может такого быть?
Да вот еще как может! Когда сшибаются несколько тысяч людей и с одной, и с другой стороны, слышно очень хорошо. И пушки.
И пулеметы…
А еще – дрожит земля, которую обильно поливают кровью. Кровью людей, которым жить бы да жить. Кровью родных ее детей…
Она дрожит и плачет, она стонет и трепещет от ударов. И это тоже чувствуется…
Белкин знал, что идет бой. И… это не стычка, на которую рассчитывал Алексеев. О нет! Здесь все серьезнее. А голоса пушек и вообще слышны издали.
– Тор, никак наши бьются?
Пахом был рядом. И чему бы тут удивляться?
Белкин вздохнул.
– У нас есть приказ. Выполняем. А пока… Федот, Силантий – давайте-ка назад. Посмотрите, что там за обстановка, да и доложите. Мы вас подождем… в леске.
Разведчики покосились на лесок и дружно кивнули.
Они сходят. А рота пока займется полезным делом. Установит мины, запалы… что бы там ни происходило, приказ командира надо выполнять.
И разведчики совсем не удивились, услышав взрыв.
* * *
Илью нашли после боя.
Прошли бы мимо, а то и добили, но… решили выслужиться.
Ясно же!
Мундир генеральский, весь вызолоченный, оружие дорогое… ладно! Оружие прикарманили. И деньги изъяли в свою пользу, пока тащили.
Привели.
Бросили под копыта коня Никона.
Счастливый смотрел с отвращением. Хотя… и чего было возмущаться? Илья всего лишь опустился до его уровня. До уровня человека, которому никого не жалко, который спокойно режет и расстреливает мирное население… да, этим грешил и Счастливый.
Только не в своей волости.
А вот когда война пришла подобным образом к нему в дом… понятное дело – обидно! Когда он раздает оплеухи – это драка правильная. А вот когда он их получает, уже гораздо хуже.
– Генерал Алексеев, – с издевкой протянул Счастливый. – И что мне с вами делать?
Илья чувствовал себя откровенно плохо. Полет в кусты не прошел для него даром, крепко тошнило, кружилась голова, а сотрясение мозга было невооруженным глазом видно.
Но пресмыкаться перед этой мразью?
Никогда!
Все равно убьют, так хоть душу отвести.
Витиевато и изобретательно Илья послал атамана в пешее эротическое путешествие.
Счастливый выслушал, не поведя бровью. Какая ему разница, что там кричит поверженный враг? Да пусть хоть с березы закукарекает! Решать, что с ним делать, все равно Никону. Кстати, о березах…
Нагнуть две крест-накрест, привязать Алексеева за ноги – и отпустить. А что останется, вороны расклюют.
Атаман спрыгнул с коня.
Вот играть на публику он умел отлично. Никон подцепил Алексеева за воротник мундира, рванул… «Счастливчики» генерала пока не ободрали до конца. Да и смысл?
Свое они еще соберут, а этого можно и так привести, чтобы атаман поверил – ему не пустышку подсунули.
– Ты пришел на мою землю как враг. Ты не жалел никого. Ни старого, ни малого. Ты обрек на гибель от голода моих людей. Ты приговорил к смерти целые семьи…
Алексеев почти не слушал.
А потом открыл рот – и цинично блеванул атаману на сапоги.
Злонамеренно. А вы что ожидали после сотрясения мозга? Даже если его там и немного было, и тот спинной?
– Ах ты!.. – пробрало Никона.
Зараза такая!
Всю малину… обблевал! Испортил картину атаману… не сволочь, а?
Даже насчет берез желание улетучилось.
– Повесить его, – бросил Никон, отворачиваясь.
Илья даже не дернулся, когда его поволокли к березе. Да, видно судьба такая была у этого дерева. Сорвали мундир, рванули с шеи цепочку медальона…
– Отдай! – рявкнул Илья.
Анна.
Гошка.
Может, Анна и простит его, когда узнает, что он ушел вслед за сыном.
Рывок вышел такой, что двоих «счастливчиков» разбросало в стороны. Обернулся даже Никон, который брезгливо обтирал сапоги о траву.
– Что там еще?
– Да щас, батька… запляшет! Цацку ему, вишь, жалко! Малахольный…
– Что за цацка?
Как ни крути, чутье у Никона было.
Медальон оказался в его ладони, жалобно пискнула, открываясь, крышечка…
– Оп-па…
Сказал атаман, конечно, не совсем это и в более крепких выражениях, но не стоит придираться. И кто бы ни сказал, увидев под золотыми крышечками две миниатюры?
Мальчишка лет пяти? Это ладно, это понятно. Сын небось…
А вот второе лицо, которое после выхода газет в империи не узнал бы только слепой или слабоумный…
– Императрица? – прищурился Никон.
– Отдай!.. – рявкнул Илья. – Не твое, …, дело!!!
Никон задумался.
– Не мое? Вот как? А что у нас тут написано?
Ламермурского атаман не знал. Увы. Но переводчика нашел.
– Люблю навеки. Твоя Анна В.
Илья бессильно обвис в руках «счастливчиков». Что он мог сделать? Даже не самоубьешься – не дадут!
– Пока не вешать, – распорядился Никон. – В обоз его, спеленать и стеречь. Чтобы не сбег и не сдох. Надо навести справки.
Интересный ведь медальончик. Чужие лица в таких не таскают, а тут – что?
Любимая?
Любящая, что еще интереснее?
Какие отношения вас, генерал Алексеев, связывают с ее императорским величеством Анной? Это надо выяснить. Всенепременно.
Русина, Звенигород
Трактирщик Василий, которого все давно и прочно знали под прозвищем Хомяк, да так, что он и имя свое позабыл, проснулся от странного чувства.
Что-то в окружающем его мире было не так.
Что-то…
А именно – отсветы огня в окне и подозрительный запах дыма.
– КАРАУЛ!!! ГОРИМ, МИРЯНЕ!!!
Хомяк заорал как истинный хомяк. Очень даже они умеют верещать, и лучше их до этого не доводить. И защищать свое они умеют.
На улицу он выскочил уже почти одетый, так, обуться не успел. И прихвативший несколько ведер – воду носить.
Трактир и правда медленно, но верно занимался пламенем.
КТО?!
Впрочем, на этот вопрос Хомяк ответит потом. А сейчас…
Тушить!
Тащите багры, ведра, воду! Тащите лопаты, будем землей закидывать! Он в числе первых помчался к сараю и раздавал всем инвентарь, отлично понимая, что цена лопаты и трактира – несопоставима. Даже если половину не вернут…
Вы знаете, сколько и чего у него в подвалах запрятано? Да там всему Звенигороду хватит! И на лопаты, и на грабли!
Хомяк метался, спасал трактир, и, казалось бы, все было уже неплохо, как…
Чья-то рука зажала ему рот. А потом по внутренностям разлился страшноватый холод, и мужчина провалился в темноту.
Он даже не успел понять, что умирает.
Митя, а именно он был автором переполоха, пожал плечами, глядя на осевшее грузное тело.
– Прости, Хомяк. Я предателям не доверяю, один раз продал, второй еще дешевле возьмешь. Покойся с миром.
И растворился в темноте. Специально поджег до полуночи, чтобы не так темно было. Специально поджигал не сильно – к трактиру «Боевой хомяк» у него претензий не было.
И ждал подходящего момента.
Один удар. Только один, добавки не требуется. Точно и сильно, под лопатку, чтобы и вскрикнуть не успел. И нож в ране оставить – ладно уж. Пожертвуем для хорошего дела.
А как приятно!
Митя удалялся с поля действия, сунув руки в карманы, и небрежно насвистывая нечто революционное. Свою работу он выполнил.
Теперь надо подумать насчет заказа ее величества.
Хотя чего тут думать? Не выдернул бы его жом Тигр, как морковку с грядки, Митя еще тогда бы разобрался с лионессцами. У него уж и часть подготовительной работы была проделана.
Надо только самую чуточку доработать. Митя бы все посольство поднял на воздух, а ее величество очень просила не о мести, а об… как она это выразилась?
Образцово-показательном террористическом акте.
Чтобы пострадали все. И чтобы точно знали, за что именно пострадали.
А вот это требовало времени. Хотя определенные идеи у Мити уже были. Страшноватые такие… С другой стороны – они и заслужили.
Как пожар гражданской войны разжигать в чужой стране, как императора на смерть обрекать, предавать и подличать, так они первые. А как мученическую смерть принимать за все свои выходки, так простите? Мы в сторонке постоим?
А не получится. И в Борхуме у некоторых, не будем показывать пальцем, не получилось, и у вас, гады, не получится.
Митя прислушался к крикам позади, но шагу не прибавил. Подумаешь, дохлого Хомяка обнаружили! Они живут-то сколько?
Года три?
Вот, этот и так зажился на свете.
А теперь перейдем от хомячков к Тиграм.
* * *
Когда жом Тигр получил свое кольцо в конвертике – он просто глазам не поверил.
И при всех выругался матом, чего вообще-то старался не делать.
А вы бы – не? Приносят вам красивый розовый конвертик, весь надушенный, явно же дама писала, а из него достаешь кольцо – и в него продеты сушеная ромашка и прядь волос. Знакомых таких волос…
Сколько раз он запускал в них пальцы, когда… так! Отвлекаться не будем! Но волосы Яны жом Тигр узнал бы из сотни других прядей. Произвела дама впечатление.
– Кто это принес?
Порученец вытянулся в струнку, и доложил, что это передал молодой человек. И просил сказать, что будет ждать ответа.
Он конверт прощупал, проверил, ничего опасного не обнаружил, ну так, может, и ничего страшного? Остались же в Русине еще торы? И почему одна из них не может назначить мужчине свидание?
Конечно, не сама, такое не подобает. Но вот послать кого-то с поручением – вполне. Уж он навидался в свое время!
– Зови молодого человека, – распорядился жом Тигр. И прибавил уже поощрения ради: – Молодец, хвалю за службу.
– Рад стараться, жом Тигр! – вытянулся в струнку паренек. И умчался.
Как оказалось – за Митей Ромашкиным. Разве что чуточку загримированным, в очках и студенческой тужурке, с приклеенными усиками, чтобы сильно не приглядывались. И дать стервецу больше двадцати лет?
Не получается.
И как ему так удается?
Хотя чего было и удивляться? Вошел, наглец, как к себе домой, улыбнулся, уселся без разрешения.
– Жом Тигр, мое почтение.
– И тебе того же. С чем пожаловал?
Митя ухмыльнулся еще гаже. Хотя куда бы еще? Разве что зубов поубавить нахалу?
– Как? А поговорить о погоде? А вспомнить старые добрые времена?
– Р-ромашкин!
– Что, даже чаем не напоите?
Тигр так сверкнул глазами, что Митя вспомнил – он не в зоопарке. Здесь решетки нет. А жаль. И перешел к делу.
– Надеюсь, вы узнали волосы?
– Допустим.
– Известная вам особа просила передать письмо и несколько слов.
– Письмо, – протянул руку жом Тигр.
Распечатал, вчитался.
Что сказать?
Условия предлагались императорские. Дураком надо быть, чтобы на такие не согласиться. Валежный идет на столицу, до его прихода можно ничего не делать.
Как – ничего?
Уцелеть, не дать растащить остатки по карманам, может, сформировать несколько частей из верных тебе людей, может, еще что…
Это надо продумать. Раньше жом Тигр не знал, к чему готовиться и чего ждать. То ли бежать, то ли лежать… сейчас у него такого вопроса не возникает.
Он остается.
И есть подозрение, что он войдет в новое правительство. Стоит это некоторого риска? Определенно!
Жом дочитал письмо и поднял глаза на Ромашкина.
– Что еще просила передать знакомая мне особа?
Митя, предсказуемо не удержался. Подошел поближе, наклонился к уху опасного человека, и тихо-тихо шепнул то, что услышал от Яны:
– Она просила передать, что вас любит.
Воистину, любовь – громадная сила. А чем еще можно объяснить то, что жом Тигр шарахнулся, как демон от храма, навернулся со стула и крепко приложился пятой точкой об пол?
Только магией любви.
Митя, правда, предусмотрительно отскочил. Оружие сразу не вытащит, а вот ногой достать может. Жом Тигр кое-как пришел в себя и вызверился на Ромашкина так, что у матерого террориста коленки подозрительно задрожали.
– Я тебя за такие шуточки…
– На крови поклясться? – сразу же оборвал версию о шуточках Митя.
А вот теперь Тигр удивился. Искренне.
– Это… это не…
– Не розыгрыш. Что я – самоубийца?
– Но…
Редко кому удается увидеть настолько растерянного Тигра. Хоть в жизни, хоть в зоопарке.
– Она сама. Валежный не в курсе. Она попросила это передать, я и не стал спорить.
Было заметно, что Тигру хотелось задавать личные вопросы. Но не хотелось позориться. Он что – гимназист сопливый? Так что переборол себя и начал уточнять диспозицию Валежного, потом потащил Митю к карте Русины…
Пришлось пожалеть влюбленного и мимоходом рассказать о Яне. О том, что она умна, очаровательна, ей по-прежнему плевать на все этикеты, а стреляет она вообще великолепно. Ей-ей, не будь она императрицей…
Молчу!
И еще раз – молчу…
Но напарница из нее получилась бы великолепная.
* * *
Проводив Ромашкина, жом Тигр уселся в кресло и уставился в стену невидящим взглядом.
Оказывается, и так бывает?
Любовь? Да выдумки это! Изобретение слабоумных и поэтов… или попросту – слабоумных поэтов. Как говорилось в одной шуточке – любовь, это когда денег нет девку снять.
И вдруг…
Положим, признания от жома Тигра Яна могла ждать долго. И не дождаться. Он просто не понял бы, чего от него ждут. Но получив признание, впервые задумался.
Яна сказала, что любит его.
А любит ли он Яну?
Именно Яну, императрицу он знать не знал, а вот женщина, которая прикрывала его, чтобы не убили… которая делила с ним постель и кров, которая…
Которая оставила его. По своей воле.
Впрочем, теперь понятно, что в Звенигород она вернуться не могла. Зачем она сюда ехала – надо будет еще уточнить. Но оставаться рядом с ним… это было бы самоубийством. Тот же жом Мишель мгновенно опознал бы Яну. Тот же Калинин. Тот же… да тут половина города в курсе! И до Пламенного мигом бы дошло. Тут и отстреляться не получилось бы, сидели б сейчас в соседней камере с Вороновым и он, и Яна.
Кстати говоря!
Надо озаботиться его судьбой!
Но это потом, потом. Тигр искренне считал, что предателю, подлецу и отцеубийце самая дорога к стенке. Так что посидит, ничего страшного. А вот Яна… смог бы он ее выдать? Смог бы отказаться? Тигр не знал. Своя шкура дороже всего, но Яна… его восхитительное чудовище!
Самая удивительная женщина в его жизни. Единственная, которая его удивила.
Но любовь?
Любит ли он Яну?
Тигр не знал ответа на этот вопрос. Соратников он уже предал. Во многом ради нее. Это есть.
Убьет он ради Яны? Да, безусловно. Хоть кого и хоть как.
Умрет он ради Яны? Тут пришлось задумываться дольше. Но ответ все равно получился положительным. Если встанет такой вопрос, его или ее жизнь, он выберет ее. Все равно… без нее жить можно. Но это как всю жизнь кушать еду без соли. Взвоешь волком.
Хм… а если встанет вопрос – Яна или Русина?
Но Яна и есть Русина! Здесь и сейчас именно она символ и знамя, право и кровь, слово и вера. Именно она… и отделить ее от Русины не получится.
А значит, и выбирать не надо.
Так это – любовь?
Ответа все равно не было, но жом Тигр постановил считать свои чувства любовью. Может, и не так уж врут поэты?
Кто их знает. Но так и быть – за вранье вешать не будем. Только за шею.