Глава 26. Примерка хрустальной туфельки

Я останавливаюсь на пороге и аккуратно прикрываю за собой дверь.

В квартире Царевичева стоит такая тишина, что аж в ушах звенит. Со стороны соседей — что от стен, что от потолка или пола, — не доносится ни малейшего шума. И это так странно для меня. В папашиной квартире соседские жильцы всегда давали о себе знать либо громким шарканьем и кашлем, либо дробным топотом детских ножек Или яростной руганью… А здесь не только людской суеты за стенами не слышно, но и даже бытовой шум от системы водоснабжения отсутствует.

Не знаю, почему, но у меня сердце замирает от непонятной робости в этом безлюдном пространстве.

Наверное, это из-за чересчур явной роскоши интерьера. Сияющий мрамор, темное дерево, металлический декор с панно из полудрагоценного камня, море глянца всё это подавляет меня. В особняке у Царевичева обстановка более домашняя и уютная, как в добрых семейных фильмах под Рождество. А здесь всё кажется чужим и холодным.

Иду вперед, осторожно ступая по идеально чистому паркетному полу. Притормаживаю возле биокамина и с любопытством подмечаю, что эта квартира — двухуровневая. Первый уровень здесь похож на оригинальную смесь делового кабинета, гостиной и мужского паба с высокой барной стойкой. Наверное, по логике вещей на втором уровне находится спальня. И ванная.

Кстати, вот она-то мне и нужна!

После ночи, проведенной на грязном вонючем матрасе в плену у Филина, мне кажется, что я вся покрылась коркой грязи и плесени. Без нормального горячего душа с мылом и мочалкой это неприятное ощущение никак не прогнать.

Нарисовавшаяся цель быстро помогает мне справиться с синдромом робкой самозванки.

Я влетаю на второй уровень по ступенькам с диодной подсветкой и останавливаюсь. От прозрачных стен с головокружительной панорамой города у меня дух захватывает:

М-да уж. Дизайнер этой безумно красивой квартиры — сумасшедший. Но меня совсем не удивляет, что Царевичев с сыном здесь не живет. Разве можно комфортно спать на кровати с ощущением, что прилёг над пропастью? Особенно маленькому ребенку?

А вот ванная тут просто очаровательна. Сплошной мраморный минимализм, и джакузи.

Как только мой взгляд падает на нее, душевая кабина неподалеку уходит в полный и окончательный игнор. Это же просто мечта, а не ванна! Буду смывать с себя ужас похищения в ней — решено.

Пока вода набирается, я нахожу на стене трубку домашнего телефона и с замирающим сердцем звоню в особняк Царевичева. Гудки идут всего несколько секунд, но мне кажется, что проходит целая вечность, прежде чем домработница принимает звонок.

— Люся, здравствуйте! — радостно приветствую ее и слышу в трубке аханье.

— Катерина! Это ты? Живая! Слава Богу, я уж переволновалась, — взволнованно частит она. — Да и Настюша с Костиком места себе не находят, постоянно о тебе спрашивают. Как ты?

— Со мной всё хорошо, — заверяю ее и дрогнувшим голосом прошу: — Позовите к телефону мою малышку, пожалуйста.

— Сейчас, сейчас.

Из трубки доносится какой-то грохот как будто домработница что-то уронила. Потом дробный стук шагов и шорохи перекрываются восторженным детским воплем:

— Катя!!! Ура! Костя, иди сюда!

Мы болтаем совсем недолго — минут десять от силы. Смеемся, немного плачем, шутим на грани лёгкого и чуточку истеричного веселья. А потом я слышу, как из ванной доносится приятный роботизированный голос, как в навигаторе автомобиля:

— Ваша ванна наполнена. Подача воды отключена. Приятного купания.

От изумления меня открывается рот.

Офигеть! В этой квартире ещё и какая-то автоматизированная «умная система» работает.

— Катя, — зовёт из трубки любопытный голос Настюши, — ты что, на космическом корабле?

— Нет, — смеюсь я. — А почему ты так решила, солнышко?

— Мы с Костей сегодня умный мультик смотрели. Там дети летели на ракете, а робот говорил им, что приготовил ванну, чтобы спать всю дорогу до звёзд. Анабе…анабя… — запинается сестрёнка.

— Анабиоз? — подсказываю я. — Кажется, кто-то решил смотреть мультик не по возрасту, Настюш.

— Это Костик выбирал! Он сказал, что сегодня мы космонавты и будем смотреть только про космос.

— Ладно, космонавт, — улыбаюсь я. — Мне пора в свою ванну с анабиозом. Увидимся завтра, хорошо?

— Хорошо, — скучнеет малышка и жалобно просит: — Не бросай меня больше, Кать.

— Ни за что, — горячо обещаю я.

Настроение после разговора до того приятное и оптимистичное, что тело кажется волшебно лёгким. Я медленно раздеваюсь, балдея от ощущения теплой плитки пола на босых ногах, а потом со вздохом блаженства позволяю себе скользнуть в бурлящую, приятно горячую воду.

Как же замечательно чувствовать щекотку гидромассажа и чудесный аромат пены…просто потрясающе! Вода нежно перекатывается по коже, ласкает пузырьками и журчит что-то свое, умиротворяющее… убаюкивающее.

Сплошной кайф и невероятное расслабление, особенно когда закрываешь глаза и полностью погружаешься в собственные восхитительные ощущения.

Щелк, щелк, щелк!

Тройное эхо открываемого дверного замка проникает в мое сонное сознание резко, как звонок будильника.

Я подскакиваю на скользкой поверхности джакузи и барахтаюсь, ничего не соображая… а затем с головой ухожу под мягко бурлящую воду. Выныриваю почти сразу же и хватаюсь за бортик, кашляя и отплевываясь.

Кошмар! Я уснула прямо тут… в ванной… и до сих пор лежу тут голая… а Царевичев уже вернулся!

— Катя, ты ещё не спишь? — доносится из-за неплотно прикрытой двери. — Я уже здесь, маленькая.

Судорожно стискиваю мокрые пальцы на бортике джакузи.

Оказывается, если ты сидишь в теплой воде беззащитно раздетая и едва проснувшаяся, то волнующе низкий голос любимого мужчины становится для тебя материальным. В буквальном смысле. Он проникает через дверную щель вкрадчивой тенью и каждой своей бархатистой нотой ласкает твою кожу, скользит от нежных мочек ушей вниз по шее… затем по ложбинке к солнечному сплетению мимо отчаянно колотящегося сердца… и ныряет в маленькие волны джакузи с игривыми пузырьками к самому сокровенному, У меня непроизвольно сжимаются колени от тихой сладкой дрожи внутри. Мышцы бедер слегка сводит.

Никак не могу заставить себя встать и закутаться в полотенце, потому что в голове мгновенно всплывают слова: «Если ещё раз встретишь меня в полотенце, то назад дороги не будет.»

И всё же я открываю рот, чтобы отчётливо хрипло — то ли после сна, то ли от волнения… а может, от этих двух факторов одновременно, — крикнуть:

— Я в ванной, Артём! — и торопливо поднимаюсь из воды.

Спешка играет со мной дурную шутку. Наверное, кода сон сморил меня в джакузи, я случайно положила руку на встроенную в бортик мыльницу. И брикетик чисто мужского антибактериального мыла соскользнул от моего касания на дно ванной. Я бы этого и не заметила, но именно сейчас моя пятка встречается там со злополучным куском мыла… и нога едет в сторону так внезапно, что новое падение я осознаю уже в полёте спиной назад.

Плюх.

Из джакузи поднимается двойная волна маленького цунами и под грохот моего упавшего тела выплёскивается на пол по обе стороны широких бортиков. Успеваю услышать только звучный всплеск на полу а затем вода смыкается надо мной бурлящей теплой массой. Как в дурном дежавю, я снова барахтаюсь на дне ванны, но на сей раз выбираюсь из нее не сама.

Сильные руки обхватывают меня за плечи, помогая сесть. Ничего не вижу перед собой, тру глаза и беспрестанно, надрывно кашляю.

А потом слышу над ухом напряжённое:

— Катя, ты в порядке?

Я застываю с зажмуренными глазами и прижатыми к лицу ладонями.

Осознание опасной мужской близости оглушает меня. Чувствую прикосновение его рук на моих плечах, как обжигающее клеймо.

Он здесь.

Артём Царевичев здесь… рядом со мной, крепко держит меня в своих объятиях, не обращая внимания на то, что его одежда медленно намокает спереди от такого близкого контакта.

Я слышу, как тихо бурлит в джакузи оставшаяся вода.

Ощущаю, как холодит обнаженную влажную кожу спины лёгкий сквозняк из приоткрытой двери, заставляя ее ощетиниться мурашками.

Вдыхаю еле уловимый и такой будоражащий аромат мужского парфюма… как тогда, в вип-ложе ресторанного комплекса, когда я думала, что мы смотрим друг на друга в первый раз.

И медленно отвожу со своего лица ладони, чтобы снова увидеть его красивые медовые глаза.

— Спасибо, что поддержал, — тихо говорю ему, напрягая всю силу воли, чтобы отогнать невыразимое смущение из-за собственной наготы. — Я… подскользнулась на мыле.

— Всегда пожалуйста, — хрипло отвечает Царевичев, цепляясь неотрывным взглядом на мое лицо и не опуская его ниже моего подбородка ни на миллиметр. — Готов поддерживать тебя в любое время дня и ночи. Только позови.

— Как… Ангелина? — спрашиваю я, абсолютно не понимая, почему это делаю именно сейчас, когда сижу перед ним в таком откровенном виде.

Голова с каждой секундой кружится всё сильней, и дыхание сбивается, как от быстрой ходьбы. А Царевичев… дышит так же неровно. И смотрит.

Как же пронзительно он на меня смотрит! Боже.

— Мы подписали бумаги о разводе через моего знакомого судью, — отстраненно произносит он, и я вижу, как расширяются его зрачки, когда взгляд останавливается на моих губах. — А с другими. другими вопросами… мы разбираться будем завтра, когда она смирится с тем, что ее ждет. Волчарин раньше времени проговорился.

— Сильно скандалила? — зачем-то уточняю я и лихорадочно облизываю пересохшие от волнения губы.

Царевичев следит за движениями кончика моего языка с таким интенсивным вниманием, как будто от этого зависит его жизнь.

— Сильно, — эхом произносит он. — Очень сильно. — Жаркая интонация, с которой звучат эти слова, создаёт волнующую иллюзию, будто мы говорим о чем-то интимном… и погружает меня в какое-то безумно лёгкое и феерически приятное состояние. Как если бы я хлебнула волшебного зелья и обрела способность летать.

— Катя… — Царевичев медленно поднимает руку, чтобы прикоснуться к моей щеке.

Что-то падает на пол с громким стуком между ним и бортиком джакузи.

Я машинально опускаю туда взгляд и вижу пакет, из которого выпали туфли. Очень знакомые и красивые голубые туфли с густой россыпью мельчайших хрустальных капель на всей поверхности носков.

Те самые, которые я швырнула в Царевичева на лестнице в праздничный вечер, прежде чем сбежать в парк.

Мысли в моей голове окончательно приобретают структуру полного хаоса. Меня буквально разрывает от тройственного желания — то ли срочно чем-нибудь прикрыться, то ли сократить расстояние между нами… толи задать вопрос.

Зачем он притащил в квартиру эти несчастные «хрустальные» туфли?

Царевичев тоже смотрит на упавший пакет, потом молча отстраняется и зачем-то подбирает сверкающие туфли с пола. А я сразу же пользуюсь этим мгновением, чтобы быстро подтянуть колени к груди, обхватить их руками и почувствовать хоть какую-то иллюзию прикрытости.

Понимаю, что у меня всё равно получается эдакий вариант лайтовой обнаженки, но сейчас некогда об этом размышлять. Всё тело горит от смущения и невыразимо приятного волнения.

Поднимаю глаза на Царевичева, стоящего передо мной с туфлями в руках, и невольно улыбаюсь странному выражению его лица. На нем застыла противоречивая смесь досады и восхищения, а взгляд жадно скользит по моим плечам и рукам, которые лежат на коленях замком.

— Катя, ты поразительная девушка, — вдруг сообщает о медленно и задумчиво. — Не знаю никого, кто с такой невинной лёгкостью испытывал бы грани мужского терпения и оставался таким наивно чистым. Знала бы ты, о чем я сейчас думаю.

Он говорит со мной о своих потребностях, осознаю я. Говорит так нежно и голодно, что у меня внутри впервые рождается трепетное, типично женское желание поддразнить желанного мужчину. И слышать, как он заявляет, границы его терпения легкой провокацией.

Только на сей раз надо сделать это с полным пониманием происходящего и его последствий.

— Я знаю, о чем ты думаешь, Артём, — с тихим весельем сообщаю ему, и его медовые глаза вспыхивают.

— Да неужели? — он непроизвольно дёргается немного вперёд, как будто находится под непреодолимой силой магнетического притяжения, и останавливает себя сам, уперевшись рукой в мокрый край джакузи. — И о чем же… по-твоему… я думаю?

— О туфлях, — невинно киваю я на только что подобранную им обувь. — Ты ведь так их любишь. Даже спишь с ними в обнимку. Жениться на них случайно не собираешься?

— Нет у меня другие планы, — серьезно отвечает Царевичев, но уголки его губ подрагивают, выдавая улыбку. — Может, у тебя и на этот счёт есть догадки?

— Конечно! Думаю, ты планируешь жениться на той, чьим ножкам… — и тут я запинаюсь.

Шутки шутками, а мне всегда была присуща глубокая внутренняя неуверенность в себе.

То ли из-за воспитания, то ли из-за неизменного чувства социального унижения, в котором я росла… но самоуверенно заявлять некоторые очень важные для меня вещи я попросту не могу.

Даже в шутку.

Ведь в глубине подсознания у меня всегда таился и таится страх а вдруг я ошибаюсь? Вдруг сейчас мой любимый босс холодно рассмеется и скажет, что я слишком много о себе возомнила? И женитьба сразу после развода — это слишком серьезный шаг для него..?

— Ну что же ты замолчала? — вкрадчиво напоминает о себе Царевичев. — Ты движешься в правильном направлении, моя Золушка. Потому что я и правда планирую жениться на той, чьим ножкам… — он неожиданно погружает руку в бурлящую воду джакузи и властно хватает меня за щиколотку, чтобы вздернуть ее вверх, и с нескрываемым вожделением припечатывает: — …придутся впору эти туфельки.

Рукав его рубашки намок по самый локоть, и с него ручьями стекает вода, но Царевичев не обращает на это никакого внимания. Он смотрит мне в глаза, удерживая плененную ногу на весу… и хозяйски поглаживает мою кожу на месте захвата большим пальцем.

Я хочу что-то сказать, но не могу. От волнения языку меня попросту онемел.

— Давай проверим, Катя, — тягучим низким голосом предлагает он.

А затем с мучительной медлительностью надевает на мою ногу туфлю, которая в мягком свете ламп надо мной кажется действительно хрустальной.