27 глава

Приоткрываю глаза и сразу зажмуриваюсь. В глаза бьет свет. Яркий, раздражающий. Сквозь закрытые веки он будто прожигает череп. Голова чугунное, ощущение такое, что ее разрывает изнутри, виски пульсируют, во рту ощущаю привкус крови и еще чего-то непонятного.

Делаю медленный вдох, где-то под ребрами ноет. Медленно выдыхаю. Морщусь от болезненных ощущений, толком не понимания, что болит. Открываю глаза. Мир будто покрыт какой-то пленкой, все размыто. Осторожно шевелю пальцами и безумно радуюсь, что не потеряла способность двигать. Правда, с ногами сложнее, не могу понять, что с ними не так. Тело по ощущениям тяжелое, будто налито свинцом. Где я?..

— Зара! — слышу голос рядом, приглушённый, отчаянный. — Зара, ты слышишь меня?

Асхад.

Я поворачиваю голову. Или мне хочется повернуться голову. Не знаю. Движения даются нелегко. Вижу сквозь разбитое стекло искореженный капот. Сейчас четко улавливаю запах бензина, копоти, что-то дымится. Меня начинает пугать замкнутое пространство салона. Накрывает паника, хочется побыстрее вылезти из поврежденной машины.

— Асхад... — губы шевелятся, но голоса почти нет.

Он цел? Где он? Еще больше начинаю паниковать, не понимая, что с нами, что вообще произошло. Пытаюсь приподняться, за что-то уцепиться, но тело внезапно пронзает острая боль с левой стороны, а в легких не хватает воздуха.

— Не двигайся. Пожалуйста. Слышишь? Скорая уже едет. Потерпи, любимая, потерпи...

Его спокойный, уверенный голос действует на меня как успокоительное. Сердце уже не барабанит об грудную клетку, дыхание выравнивается. Чувствую, как мою руку обхватывают. Чувствую его тепло. Еще чувствую, как его пальцы подрагивают. Я поворачиваю голову в сторону Асхада и пытаюсь понять, что с ним.

Мой взгляд скользит по салону, и я снова вижу лицо. Лицо в другой машине. Безжизненное. Закрытые глаза. По телу пробегается волна мурашек.

Руслан.

И в груди вспыхивает не страх, а злость. Он пытался нас убить. Эта мысль не дает мне покоя. Я не понимаю, как осознанно можно решиться ехать по встречке, понимания, что увернуться не получится в последнюю минуту. Для чего такие поступки? Что он хотел доказать?

Слышу звук сирен. Машины «скорой помощи» где-то рядом. Я их слышу, словно сквозь ваты. Визг тормозов, топот ног, голоса — все смешивается. Кто-то тянет дверцу с моей стороны и со стороны Асхада. Я немного успокаиваюсь. Кажется, нас спасут. Кто-то спрашивает Асхада о самочувствии, но он все твердит, чтобы вытащили сначала меня и осмотрели. О себе ни слова. При этом ни на секунду не отпускает мою руку. Его пальцы до сих пор слегка подрагивают. Он говорит с кем-то — с врачами, может, с полицейскими, может, просто с самим собой — голос глухой, но решительный.

— Сначала её. Её. Она была без сознания. Я в порядке.

Он в порядке? Я поворачиваю голову, насколько позволяет боль. Лицо Асхада в крови. Его рубашка насквозь пропитана ею, и я не знаю, чья она моя или его. И это пугает сильнее всего.

— Асхад... — я шепчу, едва слышно, но он сразу поворачивает голову в мою сторону, даже пытается улыбнуться.

— Тсс. Всё хорошо. Слышишь? Я с тобой. Я никуда не уйду.

Но мне не хорошо. Всё внутри выворачивается от боли и страха. Не из-за аварии. Из-за него. Он весь в крови. Остается только догадываться, на чем он держится. Может ему помогает злость на Руслана. Может огромное желание быть со мной и успокаивать. А если он ранен, если его внутренности разорваны, а он просто не чувствует боли на адреналине? От этой мысли у меня все внутри холодеет, я сильно стискиваю руку Асхада.

— Посмотрите его... — я пытаюсь сказать, но вместо слов выходит только шёпот. — Он... он в крови...

Фельдшер, склонившийся надо мной, бросает взгляд на Асхада, но того выводят из машины, сорвав с петель дверь. Он вынужден отпустить мою руку, но все время оглядывается, пока его оттаскивают в сторону. Другой фельдшер подходит к нему с намереньем осмотреть, но Асхад выставляет руки вперед.

— Я в порядке, — сухо говорит он. — Сначала её, потом меня.

Медик кивает и подходит к машине, вместе с коллегой осматривает меня, щупает. Я прикрываю глаза, пытаюсь успокоиться, однако слышу, как рядом переговариваются мужчины. Я их не вижу, но слова четко разбираю.

— Второй водитель... мужчина... погиб на месте. Без шансов. Наверное, тормоза отказали. Иначе, как объяснить выезд на встречную полосу.

— Это уже другие ребят установят.

Мир замирает. Звуки приглушаются. В голове бьется лишь одна мысль:

Руслан мёртв.

Глухо щёлкает что-то внутри. Это не облегчение. Это страх. Он действительно хотел убить. И почти получилось. Это понимание морозит кожу, начинаю стучать зубами. Ищу глазами Асхада, он будто чувствует, что я в нем нуждаюсь. Оказывается рядом с машиной, старается не мешать спасателям, когда те вытаскивают меня. Когда я оказываюсь на носилках, Асхад склоняется надо мной как коршун, внимательно смотрит в глаза, нежно дотрагиваясь до щеки. Я смотрю на него и понимаю, что если бы с ним что-то случилось, я бы не пережила.

— Ты должен тоже сесть в скорую, — выдавливаю я. — Прошу. Мне лучше, правда. А ты...

Он улыбается. Пытается выглядеть сильным, уверенным и держащим ситуацию под контролем. Невозможно представить, что у него сейчас творится в душе и в голове. Наверное, хорошо, что Руслан погиб в аварии, иначе ему бы оборвали жизнь другим способом. А мне не хочется, чтобы Асхад брал на себя грех.

— Я с тобой. Потом всё остальное.

Я вижу, как дрожат его бескровные губы, как под глазами залегли тени, как печально опущены уголки губ, несмотря на то, что он улыбается. Вижу в волосах запекшую и свежую кровь. Он морщится, когда делает какое-то движение, я понимаю, что ему больно, но из-за упрямства ничего не скажет.

— Асхад... пожалуйста...

Он не отвечает. Только стискивает мою руку крепче. И тут я понимаю, что он боится не боли. Он боится отпустить меня, хоть на миг. Потерять. Я слабо сжимаю его руку в ответ, силясь ему улыбнуться. Я тоже боюсь его потерять, поэтому умоляю глазами его не упрямиться и обратиться за помощью.

Фельдшер спрашивает Асхад, поедет ли он с ними. Он соглашается. Вновь приходится на мгновение отпустить руку, но в машине опять переплетаем пальцы. Медики молчат, но я вижу, что они как-то тревожно поглядывают на Асхада. С беспокойством тоже всматриваюсь в любимое лицо, пытаясь понять, насколько ему больно, насколько его хватит храбриться и делать вид, что с ним все в порядке.

В дороге я проваливаюсь в поверхностный сон. Я слышу, как к Асхаду вновь обращаются, как он что-то невнятное сцедит, но при этом руку мою не отпускает. В какой-то момент перестаю различать звуки. Прихожу в себя, когда машина останавливается, распахиваются задние двери, и меня на каталке куда-то везут.

Испуганно озираюсь, видя четко лишь белый потолок с мигающими лампочками, и чувствуя запах стерильности и медикаментов. Он яркого света режет глаза, постоянно жмурюсь. Меня везут по коридору, врачи переговариваются между собой, рядом идет Асхад, продолжая держать меня за руку.

— Асхад, пожалуйста... — шепчу я, чувствуя, как сознание снова ускользает.

— Я здесь, — тихо, с какой-то животной решимостью. — Я с тобой, слышишь? Не закрывай глаза.

В какой-то момент его оттесняют врачи, говоря, чтобы он покинул смотровой кабинет. Асхад сопротивляется, ругается, но я уже почти не слышу слов. Чувствую лишь, как моя рука выскальзывает из его ладони, и становится невыносимо страшно без его поддержки и тепла. Я со страхом смотрю на подошедшую медсестру, она, несмотря на маску на лице, улыбается.

— Сейчас я сделаю укол, и вы заснете. Не переживайте с вами и с вашим мужем будет все в порядке, — ее ласковый голос действительно успокаивает. Я вяло киваю, пару раз моргаю и проваливаюсь в какое-то странное забытье, где нет никаких чувств.

Просыпаюсь. Глаза не сразу открываются, веки будто приклеены. Я замираю, прислушиваясь. Вокруг непривычная, глухая тишина, лишь где-то рядом равномерно пикает аппарат. Я не сразу понимаю, где нахожусь и что со мной. Попытка пошевелиться вызывает волну тупой боли, как будто кости мои склеили неправильно.

Собрав волю в кулак, приоткрываю веки. Всё плывёт, расплывается, словно я смотрю сквозь воду. Белый потолок, капельница, полутень у окна. Голова гудит, будто в ней разворотили мозги, а тело ломит, как после столкновения с чем-то огромным и беспощадным, по типу бульдозера. Такое ощущение, что меня раздавили, разбили, а потом снова собрали, но детали перепутали.

Я снова закрываю глаза, пытаясь перевести дыхание. Что случилось? Где Асхад? Где… я?

Вновь открываю глаза и пытаюсь понять, что вокруг меня. Замечаю Асхада. Облегченно выдыхаю, радуюсь, что с ним все в порядке. Асхад сидит на неудобном кресле возле стены. На нем пижама, похожая на больничную. Одна щека припухшая, под глазами темные круги, губы в кровоподтеках. Левая рука у него в гипсе, а в расстегнутом вороте больничной рубашки видны бинты.

Сглатываю, едва сдерживая слезы. Как бы он не старался выглядеть сильным, он все же пострадал. Ему было больно, но, несмотря на боль, он всегда был рядом со мной. О себе совсем не думал.

— Ты упрямый идиот, — шепчу я, хрипло, но с теплотой.

Асхад вздрагивает, словно на самом деле услышал мой еле уловимый шепот. Его голова резко поднимается, взгляд сразу цепляется за моё лицо. Увидев, что я не сплю, глаза его широко раскрываются, и в них вспыхивает облегчение.

Он вскакивает с кресла. Не так быстро, как, наверное, хотел бы, тело подводит, но через мгновение уже оказывается рядом. Присаживается на край койки, тяжело опускаясь. Здоровой рукой находит мою ладонь, бережно сжимает, как будто боялся упустить. Его пальцы чуть дрожат.

— Ты проснулась… — выдыхает он так тихо, что это больше похоже на молитву, чем на слова. — Я с ума сходил от переживаний.

— Ты весь... — я дотрагиваюсь до его плеча. Он еле сдерживает гримасу боли.

— До свадьбы заживет, — пытается уверенно улыбнуться, но наткнувшись на мой укоризненный взгляд, тяжело вздыхает. — Несколько переломов. Пара швов. Ничего серьезного, главное, что ты жива.

— Дени…

— Он под присмотром. Не переживай за него.

— А Руслан…. — вопрос застывает на губах, Асхад сразу темнеет лицом, сжимает челюсти и тяжелым взглядом изучает мое лицо.

Не то чтобы я по-настоящему переживала за Руслана.… Хотя да, переживаю. Как ни крути, мы были вместе. Жили под одной крышей, делили не только быт, но и мечты. Планировали свадьбу, представляли общее будущее. Да, всё рухнуло, и между нами не осталось ничего, кроме горького осадка, но это не стирает всего, что было. Невозможно просто вычеркнуть человека, который был частью твоей жизни. Поэтому я не могу равнодушно отворачиваться. Не могу и всё.

— Руслан погиб на месте. У него не было шансов.

Сердце болезненно сжимается, будто его кто-то взял в кулак и не отпускает. Мы выжили. Каким-то чудом остались живы. А он нет.

Я прикрываю глаза, пытаясь представить, что чувствовал Руслан в последние секунды. Когда сжимал руль. Когда сознательно вел машину в нас. Это невозможно понять. В голове тишина и белый шум.

Что двигало им? Боль? Безумие? Любовь, изуродованная до неузнаваемости? Я не нахожу ответов. Только пустота внутри и горечь от того, что все закончилось именно так. Без шанса на прощение. Без слов. Без объяснений.

— Зара, — шепчет Асхад и мягко касается моей щеки. Его пальцы теплые, уверенные, будто через прикосновение он пытается забрать всю мою боль.

Я смотрю на него, не в силах скрыть чувства. Вина, страх, растерянность — всё смешалось. Он ловит мой взгляд и, будто читая мысли, тихо качает головой.

— Ты не виновата в том, что произошло, — говорит он ровно, но с внутренней силой. — Это был его выбор. Его путь. Он сам принял решение, и только он за него в ответе. Теперь он не причинит тебе зла. Никогда.

Голоса Асхада — якорь. Его глаза — мой дом. И я, наконец, позволяю себе вдохнуть немного глубже. Всхлипываю. Всё, что сдерживала, вырывается наружу.

— А если бы ты... если бы ты не выжил?

Асхад иронично улыбается, смотрит на меня так, будто сам факт другого исхода — смешной и невозможный. От его самоуверенности по телу пробегает легкая дрожь, мурашки касаются каждого участка кожи. Даже спорить не хочется. Если он уверен, что ничего плохого не могло случиться, значит, в его мире так и есть.

Но его улыбка гаснет, словно кто-то выключил свет. На мгновение он перестает быть тем непобедимым мужчиной, каким привык казаться. В его взгляде появляется что-то уязвимое, почти болезненное.

— Я могу умереть… только за тебя и Дени. Потому что вы — моё всё, — тихо говорит он.

И в этот момент я понимаю: за этой внешней броней живёт человек, способный на самую безоговорочную, настоящую любовь. Я ничего не говорю. Только тянусь к нему и обнимаю, как могу, несмотря на боль. Он со мной. Я жива. А всё остальное уже неважно.