ГЛАВА 14. ПРОБУЖДЕНИЕ

Возвращение в сознание было похоже на попытку всплыть со дна густого, темного океана, до краев наполненного битым стеклом. Сначала вернулась боль — тупая, тяжело пульсирующая в затылке, словно там поселился метроном, и острая, колющая под ребрами при каждом судорожном вздохе. Я попыталась сглотнуть, но во рту стоял отчетливый железистый привкус крови и металла.

Затем пришел звук: глухой, ритмичный стук, который странным образом отдавался прямо в моей груди, вибрируя под ключицами. И только потом мозг, наконец, перезагрузив рецепторы, осознал запахи. Жженый пластик, перегретый, плавящийся металл обшивки, пролитый хладагент и... Хвоя. Густая, морозная хвоя, смешанная с солоноватым запахом крови.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом. В лицо упиралось что-то неестественно твердое и одновременно обжигающе горячее. Я с трудом скосила глаза, пытаясь сфокусировать зрение в багровом полумраке, и с запоздалым шоком поняла, что уткнулась носом прямо в стык композитных бронепластин на чьей-то широкой груди. Ритмичный стук, который я слышала и чувствовала всем телом, был сердцебиением Каэра. Размеренным, сильным, чуть более медленным, чем человеческое.

Капсула лежала под диким, неестественным углом. Аварийное освещение почти умерло, лишь одна диодная полоска судорожно мигала под потолком, заливая тесное пространство кровавыми вспышками. Единственным постоянным источником света был крошечный иллюминатор где-то сбоку за плечом адмирала, сквозь который пробивался тусклый, чужой фиолетовый полумрак Вереска.

— Вы живы, Ветрова? — голос адмирала прозвучал хрипло, болезненно, прямо над моим ухом. В этом коротком вопросе не было привычного командного холода, только напряженное ожидание.

Я попыталась сделать полноценный вдох, чтобы ответить, но моя грудная клетка наткнулась на непреодолимую преграду его тела. Мы были вдавлены друг в друга так плотно, словно нас спрессовало в единый монолит. Я не могла даже пошевелить руками, намертво зажатыми между нашими телами.

— Кажется... Да, — прохрипела я, чувствуя, как от звука собственного голоса в висках взрывается новая волна боли. — Если ад — это не тесная металлическая банка, где категорически невозможно дышать, то я точно жива. Мы упали.

Я почувствовала, как он тяжело, прерывисто выдохнул, словно этот выдох стоил ему колоссальных усилий. Его левая рука, всё это время, как оказалось, намертво закрывавшая мою голову от ударов о стенки капсулы при жесткой посадке, медленно опустилась.

— Мы упали, — подтвердил Каэр глухо. — Амортизаторы погасили часть кинетической энергии, но капсула вошла в грунт почти на треть. Мы застряли.

Я попыталась отодвинуться, отвоевать хотя бы миллиметр спасительного пространства. Мое бедро скользнуло по его ноге в жесткой тактической ткани, и Каэр вдруг резко, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Тело под броней превратилось в камень.

— Замрите, Аметист. Не шевелитесь.

Его тон был таким, что я мгновенно обледенела изнутри.

— Простите, — я замерла, как вкопанная, боясь даже моргнуть. Аналитический мозг, сбросив оцепенение, начал лихорадочно сопоставлять факты.

— Вы ранены?

— Деформация корпуса, — процедил он. Я поняла, что каждое слово дается ему с нечеловеческим трудом, он просто отказывался показывать слабость. — Правую панель смяло внутрь при ударе о породу. Меня зажало.

Паника, до этого милосердно оглушенная шоком от падения, ледяной, парализующей волной окатила позвоночник. Я попыталась повернуть голову, выкручивая шею. В тусклом свете мигающего диода и фиолетовых отсветах Вереска было видно то, чего я не заметила сразу. Толстая титановая стенка капсулы с его стороны не просто погнулась — она выгнулась внутрь смертоносным, острым горбом, намертво вдавив правое плечо и бок адмирала в противоположную переборку. Металл лопнул, зажав его в тиски. У меня перехватило дыхание. Если бы он не закрыл меня собой в ту самую секунду перед ударом, эта деформированная сталь просто перерубила бы меня пополам, сломав позвоночник, как сухую ветку.

— Каэр... — его имя сорвалось с моих губ само, без званий, без уставов, на одном чистом, неконтролируемом ужасе. — Боже мой, как сильно вас зажало? Вы чувствуете ноги?!

— Жить буду, — сухо и раздраженно отозвался он, пресекая мою панику. — Если вы перестанете елозить и поможете мне дотянуться до панели ручной разблокировки люка. Автоматика мертва. Панель над вашим левым плечом.

Я прикусила губу до крови, чтобы не сказать ничего лишнего, и попыталась вытащить левую руку из нашей тесной ловушки. Это было пыткой. Каждое мое движение, каждый дюйм, на который я сдвигалась, заставляли нас тереться друг о друга. Плотная, шершавая ткань моего огнеупорного комбинезона скользила по его гладкой композитной броне. В любой другой ситуации, в любой другой нормальной вселенной эта невыносимая, вынужденная близость заставила бы меня сгореть от стыда дотла. Я физически чувствовала обжигающий жар его тела, твердость мышц под одеждой, ловила кожей его прерывистое дыхание на своей щеке.

Наконец, ободрав костяшки пальцев до крови о металлические заклепки его нагрудника, я высвободила ноющую руку и вслепую дотянулась до панели у себя над головой. Пальцы нащупали гладкий пластик.

— Нашла.

— Красный рычаг. Поверните по часовой стрелке до щелчка и тяните на себя, — скомандовал он.

Я вцепилась в рычаг двумя пальцами. Повернула. Раздался тихий щелчок, но когда я потянула его вниз — он не поддался. Словно был приварен к стене.

— Заклинило! Геометрия люка нарушена!

— Сильнее, Ами, — его голос стал жестче. — Иначе мы задохнемся здесь через час. Внешние клапаны фильтрации повреждены, уровень углекислого газа уже растет.

Я закусила губу, изогнулась, насколько позволяла теснота, уперлась ботинком в противоположную стенку, чтобы создать рычаг, и рванула красную рукоять на себя со всей дикой, отчаянной силы, которую только мог выдать мой истощенный организм, накачанный остатками адреналина. Раздался оглушительный, зубодробительный скрежет рвущегося металла. Пиропатроны люка, перекошенные от удара, сработали лишь наполовину, выстрелив с глухим, жалким хлопком. Тяжелая бронированная дверца со скрипом, от которого заложило уши, откинулась наружу, остановившись на полпути.

В капсулу мгновенно ворвался влажный, прохладный воздух. Он пах гарью, сырой, перекопанной землей и чем-то сладковато-пряным, от чего закружилась голова. В иллюминатор и щель приоткрытого люка хлынул чужой, сиреневый свет Вереска.

— Есть! — выдохнула я, без сил роняя окровавленную руку и тяжело приваливаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Отличная работа, младший аналитик, — голос Каэра прозвучал чуть тише обычного. — А теперь выбирайтесь.

Выбраться через полуоткрытую щель оказалось сложнее, чем открыть заклинивший люк. Мне пришлось буквально переползать через Каэра, неуклюже опираясь руками о его здоровое левое плечо и грудь, стараясь не задеть зажатый бок. Адмирал терпел эту экзекуцию в абсолютном молчании, лишь желваки ходили ходуном на его скулах, выдавая ту агонию, которую он испытывал.

Когда я, наконец, протиснулась в щель, вывалилась наружу и рухнула на густой, пружинящий фиолетовый мох, мои ноги просто отказались меня держать. Я упала на колени, вдыхая чужой воздух жадными, судорожными глотками. Датчики на запястье пискнули: фильтры моего комбинезона провели экспресс-анализ, подтверждая, что атмосфера пригодна для дыхания, и я сорвала с лица бесполезную маску.

Потребовалось несколько секунд, чтобы мозг перестал вращать мир вокруг оси. Затем я резко развернулась обратно к капсуле. Каэр всё еще был внутри. Только сейчас, глядя снаружи, при свете дня, я в полной мере увидела, насколько чудовищно смяло правый борт цилиндра. Металл буквально сложился гармошкой.

— Сэр, как мне... — я схватилась за край раскаленного люка, не зная, за что потянуть, чтобы освободить его. — Никак, — он уперся левой рукой в край проема, его лицо исказила гримаса предельного напряжения.

— Отойдите. Освободите место.

Я отшатнулась. То, что произошло дальше, нарушало все известные мне законы анатомии и физики. Терианец просто напрягся так, что композитная броня на его здоровом плече жалобно заскрипела, грозя лопнуть. Он сделал резкий, глубокий выдох. Его глаза потемнели, зрачки затопили радужку, и он грубой, первобытной силой, не считаясь с болью, рывком выдрал себя из покореженного металла. Рваные края обшивки заскрежетали, прорезая глубокие борозды на его черном нагруднике и срывая куски брони.

Каэр тяжело вывалился из люка и осел на фиолетовый мох. Его левая рука судорожно вцепилась в правый бок, плечи тяжело опустились.

Я тут же бросилась к нему, на ходу срывая с пояса тактическую аптечку.

— Уберите руки, аналитик, — прохрипел он, когда я попыталась расстегнуть искореженные фиксаторы его брони, чтобы оценить масштаб катастрофы. Он попытался оттолкнуть меня, всё еще играя в неуязвимого командира.

— Вы ранены! Оставьте свою идиотскую гордость для плаца! — рявкнула я, чувствуя, как страх конвертируется в спасительную ярость. — У меня в аптечке био-гель и коагулянты, но я должна видеть рану!

Он посмотрел на меня. Тяжело, мрачно, с той самой подавляющей энергетикой, от которой на крейсере замолкали даже генералы. Я на секунду замерла под этим взглядом. Но потом упрямо, до хруста стиснула зубы и жестко отбросила его руку в сторону.

— Я сказала, покажите рану, адмирал. Я не собираюсь тащить вас на себе по этим джунглям, если вы решите героически истечь кровью из-за ущемленного самолюбия!

Странно, но этот грубый, совершенно неуставной тон подействовал на него лучше, чем любые уговоры. Каэр медленно выдохнул, откинул голову на пепельный ствол ближайшего дерева, прикрыл глаза и позволил мне снять поврежденную пластину композита.

Я разрезала тактическую водолазку. Правый бок был сплошной, уродливой черно-багровой гематомой. Броня чудом выдержала удар, не дав металлу пробить легкое, но ребра под ней, судя по неестественному рельефу, были сломаны, и, скорее всего, со смещением. Мои пальцы предательски дрожали, когда я касалась его горячей, серебристо-пепельной кожи. Я быстро, стараясь не причинять лишней боли, обработала обширный ушиб замораживающим спреем, щедро нанесла обезболивающий био-гель и туго наложила компрессионную повязку-корсет, стягивая ребра.

— Жить буду, — упрямо повторил он, делая более глубокий вдох, когда мощный анестетик начал действовать.

Он поднял взгляд на небо. Я проследила за направлением его глаз, и то, что я увидела, заставило меня забыть о его травме, о боли в колене и о страхе перед лесом.

В бледном, лиловом небе Вереска, высоко-высоко, сквозь редкие разрывы густых облаков, были ясно видны короткие, яркие росчерки плазменных следов. Крошечные, далекие, беззвучные вспышки взрывов. Там, на орбите, продолжался жестокий бой. И, судя по траекториям этих вспышек, уходящим всё выше и дальше, наш красавец-крейсер «Гелиос-9» стремительно уводил рой пиратских кораблей прочь от планеты, принимая огонь на себя, чтобы спасти флагман и уйти в гиперпрыжок.

— Они ушли, — прошептала я, чувствуя, как внутри разверзается холодная, сосущая пустота. Мои руки безвольно опустились. — Они оставили нас. Они не могли спустить спасательные боты под таким шквальным обстрелом...

— Данверс всё сделал правильно, — жестко и совершенно обыденно сказал Каэр. Он оперся здоровой рукой о дерево и, пошатнувшись, поднялся на ноги. Он устоял. — Старпом спас флагман и экипаж. Это единственно верное тактическое решение.

— Но другие капсулы... Варг, Иара, пилоты...

— Я видел пеленг на тактическом мониторе, пока мы падали в атмосферу, — адмирал активировал наручный ком-линк на уцелевшей левой руке. Экранчик пискнул, мигнул и выдал сплошной серый шум. Электромагнитные помехи Вереска глушили всё. — До планеты долетели не все капсулы. Две были сбиты еще на орбите. Те, кто прорвался сквозь заградительный огонь, рассеяны в радиусе трехсот километров от нашей точки. Связи нет. И в ближайшее время не предвидится.

Он повернулся ко мне. Я огляделась. Вокруг нас глухой, непроницаемой стеной стоял инопланетный лес. Огромные, похожие на мутировавшие папоротники деревья с пепельными стволами уходили ввысь на десятки метров, заслоняя свет. Земля была сплошь покрыта влажным, пружинящим мхом и странными, пульсирующими цветами, от которых исходил тот самый пряный аромат. Из густой, темной чащи доносились свистящие, щелкающие и утробные звуки неизвестной фауны, которая уже пришла в движение после нашего падения.

Мы остались вдвоем. Без связи. Со сломанными ребрами, одним плазморезом и минимальным запасом аварийных пайков. На чужой, неизученной планете, которая только на первый взгляд с орбиты казалась раем в Зоне Златовласки.

— Спасательная миссия вернется за нами только тогда, когда «Гелиос» стряхнет хвост, починит щиты и сможет безопасно войти в систему, — сухо, без тени отчаяния констатировал Тар-Эн. Он вытащил из набедренной кобуры плазменный излучатель, проверил батарею и снял оружие с предохранителя. — Это займет от нескольких дней до пары недель, в зависимости от повреждений крейсера.

Он подошел ближе и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде не было жалости, только суровое признание новой реальности.

— Наша главная и единственная задача — выжить до этого момента, Ветрова. Добро пожаловать на полевую практику.