ГЛАВА 19. ГОРЕЧЬ ЛЕКАРСТВА И СДВИНУТЫЕ ГРАНИЦЫ

Каэр не приходил в сознание.

Когда я, спотыкаясь и задыхаясь от бега, вбежала под своды нашего каменного укрытия, тишина ударила мне по ушам. Слышен был только сухой, надсадный хрип. Адмирал лежал в той же позе, в которой я его оставила, но теперь его серебристая кожа приобрела пугающий пепельный оттенок, а грудь вздымалась так тяжело, словно на нее положили базальтовую плиту. Его тело буквально горело, жар был такой силы, что я почувствовала его, едва опустившись на колени рядом. Дыхание стало прерывистым, коротким, с пугающими паузами.

У меня не было времени на панику или жалость. Я действовала на чистом, кристализованном адреналине, который вытеснил усталость.

Выхватив контейнер, я вывалила светящийся мох на плоский, очищенный камень. Рукоятью ножа, как пестиком, я начала яростно растирать его в однородную кашицу, добавив буквально несколько капель драгоценной воды из фляги, чтобы запустить процесс. Запах стоял тошнотворный: концентрированный аромат гнили, аммиака и старой крови ударил в нос так, что у меня заслезились глаза. Но биохимическая реакция пошла. Смесь начала слабо пениться, меняя цвет с трупно-бледного на грязно-зеленый.

— Простите, адмирал, но эстетики не будет. Содружество не одобряет такие протоколы лечения, но Вереск не оставил нам выбора, — пробормотала я пересохшими губами, сгребая пенящуюся массу на кусок чистого бинта.

Я разрезала жесткий полимерный пластырь, который накладывала вчера. То, что я увидела под ним, заставило мой желудок сжаться. Рана на боку выглядела скверно, края сильно воспалились, приобретя нехороший, темный багрово-черный оттенок. Инфекция Вереска жрала его ткани быстрее, чем терианская регенерация успевала их восстанавливать.

Не давая себе времени на сомнения, я щедро, с нажимом нанесла шипящую грибковую пасту прямо на воспаленные, поврежденные ткани.

Каэр содрогнулся всем своим массивным телом. Боль от контакта с агрессивным природным антисептиком, должно быть, была адской. Его глаза резко, пугающе широко распахнулись. Вертикальные зрачки затопили радужку, превратив глаза в две черные бездны. Он явно ничего не видел перед собой в лихорадочном бреду, но рефлексы высшего хищника сработали мгновенно, минуя сознание. Его левая рука метнулась вперед с нечеловеческой скоростью. Железной, дробящей хваткой он перехватил мое запястье, останавливая мою руку.

— Тише, тише, это я! Это Ами! — вскрикнула я. Боль была такой, что я почувствовала, как его пальцы едва не ломают мне кости. Еще миллиметр давления, и сустав бы просто хрустнул.

Мой голос, громкий и отчаянный, пробился сквозь пелену его бреда. Его невидящий, мечущийся взгляд замер и медленно, мучительно сфокусировался на моем измазанном сажей и кровью лице. Жесткая, смертоносная хватка тут же ослабла, но он не отпустил мою руку. Вместо этого его пальцы бессильно сползли к моей ладони, судорожно сжимая ее, словно я была единственным якорем, удерживающим его в реальности.

— Ты... Пахнешь кровью и страхом, — прохрипел он. Грудь тяжело вздымалась, на висках блестели крупные капли пота.

— Я пахну безоговорочной победой над местной флорой и фауной, сэр, — ответила я, заставляя свой голос звучать ровно и уверенно, хотя внутри меня всё дрожало. — Терпите. Лекарство работает агрессивно. Оно выжигает инфекцию.

Я осторожно высвободила руку и зафиксировала пасту новым чистым бинтом, стараясь действовать максимально быстро и не причинять ему лишней, ненужной боли. Всё это время Каэр смотрел на меня не отрываясь. Лихорадка и боль, как едкая кислота, смыли с него все барьеры, всю ту безупречную, отполированную броню, которую он носил на крейсере. Сейчас передо мной на грязных камнях лежал не идеальный главнокомандующий, не легенда флота, а просто мужчина. Уязвимый, балансирующий на тонкой грани между жизнью и смертью, держащийся только за звук моего голоса.

— У тебя кровь на щеке, — вдруг произнес он.

Превозмогая боль в сломанных ребрах, он приподнял левую руку, и его дрожащие, горячие пальцы невесомо коснулись глубокого пореза на моем лице, следа от колючек железного папоротника. Его прикосновение было обжигающим, шершавым, но невероятно, пронзительно бережным.

— Царапина. Ерунда. Не обращайте внимания.

— Ты выходила одна в этот лес, — его голос потяжелел. В нем зазвучало темное, глухое осознание того, какому риску я подверглась.

— Кто-то же должен был принести антибиотики, раз вы решили поиграть в умирающего лебедя на радость падальщикам, — я попыталась спрятаться за привычной иронией, осторожно перехватывая его руку и опуская ее на его грудь.

Он слабо, очень устало улыбнулся.

— Невыносимая. Упрямая...

Его рука соскользнула с моей щеки на затылок, пальцы запутались в грязных волосах. Он мягко, но настойчиво потянул меня к себе. Я не сопротивлялась, я просто не могла. Я обессиленно опустила голову, утыкаясь лбом в его здоровое плечо, вдыхая его запах, и закрыла глаза. Напряжение последних часов наконец-то отпустило меня, оставив лишь звенящую пустоту.

— Я не мог позволить тебе упасть, Ами, — его голос стал совсем тихим, глубоким, почти неразличимым из-за подступающего тяжелого, целебного сна. Паста начала действовать, снимая болевой шок. — Если бы я потерял тебя там... На скале...

— Ш-ш-ш, — я ласково погладила его по горячей, влажной груди, чувствуя, как постепенно успокаивается его сердцебиение. — Мы оба живы. Вы меня вытащили. А я вытащу вас. Мы квиты.

— Мы не квиты, — упрямо пробормотал он, зарываясь носом в мои волосы. — Ты... Ты нужна мне. Не крейсеру. Мне.

Сердце у меня в груди болезненно, сладко сжалось, пропустив удар. Он сказал это прямо, без уверток, без тактических отступлений, без попыток спрятаться за уставом Содружества. Для человека его положения и его расы, где стая и долг всегда стояли на первом месте, это признание было равносильно капитуляции.

— Я здесь, Каэр. Я никуда не уйду, — прошептала я, прижимаясь к нему сильнее.

Антибиотик из мха начал действовать в полную силу. Дыхание адмирала выровнялось, стало глубоким и спокойным. Острый жар медленно, неохотно пошел на спад. Он уснул, так и не выпустив мою ладонь из своей огромной руки.

Я сидела рядом с ним на холодном камне, смотрела на лиловое, чужое небо Вереска, проступающее за пеленой утреннего тумана, и с кристальной ясностью понимала одну вещь. Эта проклятая, агрессивная, смертоносная планета только что связала нас прочнее, чем любые официальные клятвы или контракты флота. В этом первобытном аду социальные роли стерлись в пыль. Я перестала быть просто амбициозным младшим аналитиком, а он перестал быть недосягаемой легендой. Мы стали просто мужчиной и женщиной, выжившими только благодаря друг другу.

И хотя впереди нас ждали еще долгие, изматывающие дни борьбы с джунглями, мучительный поиск чистой воды, ледяные ночи на базальтовых пустошах и вечный страх, я знала, что самое страшное уже позади.

Потому что теперь мы выживали не поодиночке. В этом безжалостном мире мы стали настоящей стаей. Стаей из двух человек, готовых разорвать любого, кто посягнет на второго.